ферме в Айове, и родители навещали ее каждые два месяца. Когда они приезжали к ней, то останавливались в ближайшей гостинице и работали в комнате, пока я ночевала на

ферме.

Кстати о бабушках, очень оригинальная старая женщина сидела на скамейке

впереди меня, глядя на мою любимую картину, «Она никогда не расскажет о своей

любви», Генри Пич Робинсона. Фотография была спорной. Критики говорили, что она

была неприличной и неправильной, ведь фотограф запечатлел умирающую женщину, но

мне фотография казалась драматичной и романтичной. Говорили, что фотограф пытался

изобразить сцену из «Двенадцатой ночи» Шекспира. Я знала цитату, описывающую

картину, наизусть:

Она молчала о своей любви,

Но тайна эта, словно червь в бутоне,

Румянец на ее щеках точила.

(Акт 2, сцена 4)

Угасание. От этого, видимо, умерла женщина на фотографии. И я поддерживала эту

версию. Смерть от разбитого сердца и есть угасание. Я представила ноющую боль, что

скручивается вокруг человека, как огромный удав, все крепче сжимаясь, разрушая тело, пока не останется лишь пустая оболочка.

И хоть я была заворожена фото, женщина, что смотрела на картину, меня впечатляла

не меньше. Ее щеки, как и тяжелое тело, обвисли. Пряди мягких серых волос торчали из-

под грязного берета. Она сжимала поношенную трость, которую уже давно использовали, и была одета в яркое платье с рисунком из бабочек, родом из 1970х. Ее ноги были в

кроссовках на толстой подошве. Женщина подалась вперед, выпуская трость и

поглаживая рукой подбородок, пока изучала фотографию.

Почти час я сидела в стороне, наблюдая за ней и набрасывая ее силуэт в блокноте.

По ее щеке сбежала слеза, и она сдвинулась с места, роясь в большой сумке в поисках

платка. Что вызвало ее слезы? Мне было интересно. Была и у нее потерянная любовь?

Кто-то не разделил ее чувства? Возможные ответы крутились в голове, пока я шла по

залу, стуча подошвой по мраморному полу. Заметив знакомого охранника, я остановилась:

– Привет, Тони.

– Как жизнь, мисс Янг?

– Все хорошо. Слушай. Мне нужно заняться серьезным делом. Есть здесь места, где

мало людей, чтобы я посидела там перед тем, как пойду с друзьями на ланч? Люди

отвлекают.

– Хммм, - Тони постучал по подбородку, и я услышала шорох, что означало, что этим

утром он не побрился. – Египетское крыло перегорожено веревкой, - сказал он. – Там

добавляют новые экспонаты. Но сегодня там ничего не будет. Босс на конференции, а без

нее ничего здесь не происходит.

– Так я могу пойти туда? Обещаю, что ничего не буду трогать. Мне просто нужна

тишина.

После долгих размышлений его лицо разгладилось, и он улыбнулся:

– Ладно. Но будь осторожна. Сядь так, чтобы тебя другие туристы не увидели, а то

захотят еще за тобой последовать.

– Спасибо, Тони.

– Обращайся. Еще увидимся как-нибудь.

– Обязательно, - сказала я и направилась к нужному входу, но остановилась и

обернулась. – Эй, Тони. Там у выставки фотографий пожилая женщина. Проверь, как она

там чуть позже? Она уже давно там.

– Хорошо, мисс Лиллиана.

– Пока.

Я прошла мимо стены с фотографиями и устремилась по ступенькам вниз к главному

залу. Средневековое искусство и Зал монастырей, полные гобеленов, статуй, мечей, крестов, образцов резьбы и драгоценных камней, вели в магазин при музее, а там и в

египетское крыло.

Пока никто не смотрел, я проскользнула через веревку. Несмотря на кондиционеры, древняя пыль была ощутима в воздухе. Перестановка в выставочном зале подняла тучи

пыли, придавая всем вещам эффект старины.

Свет здесь был выключен, но в окно заглядывало солнце, заливая экспонаты. Десять

тысяч артефактов были расположены в куче комнат, каждая из них была посвящена

определенной эре. Я словно погружалась в черный океан истории, окруженная песочными

часами, в которых истекало время.

Стенды с косметикой, статуи богов и богинь, погребальный папирус, одинокие

блоки из настоящих храмов – все это сверкало скрытыми историями, привлекая меня.