композиции их картин.

Посещая музеи Европы, молодой мастер мог часами находиться перед

шедеврами Рембрандта и Веласкеса, пытаясь проникнуть в тайны мастерства

художников. Вот как писал он об этом своему учителю Павлу Чистякову:

"Я хочу теперь сказать о картине Веронезе "Поклонение волхвов" - какая

невероятная сила, нечеловеческая мощь могла создать эту картину? Ведь это

живая натура, задвинутая в раму... Видно, Веронезе работал эту картину...

без всякой предвзятой манеры, в упоении восторженном. В нормальном,

спокойном духе нельзя написать такую дивную по колориту вещь. Хватал, рвал с

палитры это дивное мешаво, это бесподобное колоритное тесто красок...

У них есть одна вещь, я ее никогда не забуду, - есть Рембрандт (женщина

в красно-розовом платье у постели), такая досада - не знаю, как она в

каталоге обозначена. Этакого заливного тона я ни разу не встречал у

Рембрандта. Зеленая занавесь, платье ее, лицо ее по лепке и цветам -

восторг. Фигура женщины светится до миганья. Все окружающие живые немцы

показались мне такими бледными и несчастными.

"Кто меня маслом по сердцу обдал, то это Тинто-ретго. Говоря

откровенно, смех разбирает, как просто, неуклюже, но как страшно мощно

справлялся он с портретами своих краснобархатных дожей, что конца ие было

моему восторгу. Ах, какие у него в Венеции есть цвета его дожеских ряс, с

какой силой вспаханных и проборонованных кистью... После его картин нет мочи

терпеть живописное разложение".

Далее Суриков пишет о портрете папы Иннокентия X Веласкеса в палаццо

Дсфио: "Здесь все стороны совершенства есть - творчество, форма, колорит,

так что каждую сторону можно отдельно рассматривать и находить

удовлетворение. Это живой человек... Для меня все галереи Рима - это

Веласкеса портрет. От него невозможно оторваться. Я с ним перед отъездом из

Рима прощался, как с живым человеком".

Суриков был человеком высокой культуры. Известна его любовь к музыке.

Еще юношей он превосходно играл на гитаре, любил петь старинные песни, позже

стал играть на фортепьяно. Охотно посещал концерты, где исполняли Бетховена,

Баха, Шопена. Мастер глубоко изучал эпические строки Гомера, вчитывался в

романы Бальзака.

Суриков всегда стремился к постоянному изучению современного искусства.

Это станет особенно понятно, если мы ознакомимся с открытым письмом

художника, появившимся в газете "Русское слово" в феврале 1916 года по

поводу новой экспозиции картин в Третьяковской галерее, сделанной И. Э.

Грабарем и освистанной и осмеянной рутинерами.

"Волна всевозможных споров и толков, поднявшаяся вокруг Третьяковской

галереи, не может оставить меня безучастным и не высказавшим своего мнения.

Я вполне согласен с настоящей развеской картин, которая дает возможность

зрителю видеть все картины в надлежащем свете и расстоянии, что достигнуто с

большой затратой энергии, труда и высокого вкуса. Раздавшийся лозунг "быть

по-старому" не нов и слышался всегда во многих отраслях нашей общественной

жизни.

Вкусивший света не захочет тьмы.

В. Суриков".

Однако нам пора вернуться почти на сорок лет назад, когда Суриков

заявил о себе первым полотном.

Вот как рассказывал сам автор об истории создания картины:

– "Стрельцы" у меня в 1878 году начаты были, а закончены в восемьдесят

первом... Я в Петербурге еще решил "Стрельцов" писать. Задумал я их, еще

когда в Петербург из Сибири ехал. Тогда еще красоту Москвы увидел... В

Москве очень меня соборы поразили. Особенно Василий Блаженный: все он мне

кровавым казался... Как я на Красную площадь пришел, все это у меня с

сибирскими воспоминаниями связалось... Когда я их задумал, у меня все лица

сразу так и возникли... Помните, там у меня стрелец с черной бородой - это

Степан Федорович Торгошин, брат моей матери. А бабы это, знаете ли, у меня и

в родне были такие старушки... А старик в "Стрельцах" - это ссыльный один,

лет семидесяти. Помню, шел, мешок нес, раскачивался от слабости и народу