Это была победа. Победа правды над фальшью и банальностью...

Суриков всегда подолгу работал над композицией своих полотен.

"Главное для меня композиция. Тут есть какой-то твердый, неумолимый

закон, который можно только чутьем угадать, но который до того непреложен,

что каждый прибавленный или убавленный вершок холста или лишняя поставленная

точка разом меняют всю композицию... В движении есть живые точки, а есть

мертвые. Это настоящая математика. Сидящие в санях фигуры держат их на

месте. Надо было найти расстояние от рамы до саней, чтобы пустить их в ход.

Чуть меньше расстояние - сани стоят. А мне Толстой с женой, когда "Морозову"

смотрели, говорят: "Внизу надо срезать, низ не нужен, мешает". А там ничего

убавить нельзя - сани не поедут".

Мастер далеко не всем показывал свои картины в процессе их создания.

Среди этих немногих был Лев Толстой. Вот строки из прекрасной книги внучки

Сурикова Натальи Кончаловской "Дар бесценный", где она рассказывает о

встрече двух великих художников:

"Утром к Суриковым зашел Толстой. В этот раз он был в просторной темной

блузе, подпоясанной простым ремнем, в валенках, с которых он старательно

сбивал снег в передней. Он вошел, отирая платком с бороды растаявший снег. И

пахло от него морозной свежестью. Лев Николаевич долго сидел в молчании

перед картиной, словно она его захватила всего и увела из мастерской.

– Огромное впечатление, Василий Иванович!
– сказал он наконец. - Ах,

как хорошо это все написано! И неисчерпаемая глубина народной души, и

правдивость в каждом образе, и целомудрие вашего творческого духа...

Толстой помолчал, потом, улыбнувшись и указав в правый угол картины,

заметил:

– Я смотрю - мой князь Черкасский у вас оказался. Ну точь-в-точь он!

– Вы же сами мне его сюда прислали, Лев Николаевич!
– пошутил Суриков.

– А скажите, как вы себе представляете, - Толстой быстро поднялся со

стула, - стрельцов с зажженными свечами везли на место казни?

– Думаю, что всю дорогу они ехали с горящими свечами.

– А тогда руки у них должны быть закапаны воском, не так ли, Василий

Иванович? Свеча плавится, телегу трясет, качает... А у ваших стрельцов руки

чистенькие.

Суриков оживился, даже обрадовался:

– Да, да! Как это вы углядели? Совершенно справедливо...

Так порою рождались драгоценные детали картины, где "одна линия, одна

точка фона и та нужна".

Прошло время... Суриков создал "Боярыню Морозову". И снова полотно

вызвало поток самых разительных по контрасту мнений.

"Боярыня Морозова". Гордость Третьяковской галереи. Одна из вершин

русской живописи. Суриков впервые показал свой холст на выставке

передвижников в 1887 году.

В те дни эта картина, равная по звучанию музыке "Бориса Годунова" и

"Хованщины" Мусоргского, разделила, как это ни печально, судьбу всех

новаторских произведений живописцев XIX века... Достаточно вспомнить хулу и

осуждения, вызванные полотнами Делакруа и Курбе, чтобы установить некую

преемственность воздействия талантливого нового на реакционные круги

салонных рутинеров, угождавших вкусам сильных мира сего.

"Боярыня Морозова"... Будто огромное окно распахнул мастер в сверкающую

холодом зимнюю, чарующую Русь. Всю радугу песенных красок - от червонных до

бирюзовых и шафранных, от алых и багряных до кубово-синих и лазоревых -

представил кудесник Суриков. Всю гамму сложнейших психологических

состояний - от напряженной, исступленной ненависти до тихой грусти

сострадания. Буйное веселье и злое ехидство, веру и безверие, тьму и свет,

доб ро и зло. Все это собрал художник и заключил в сверкающий оклад снежной

красы. Строгой и много-звонной.

Суриков нашел свой единственный и неповторимый ключ в решении

грандиозной по сложности колористической задачи "Морозовой". Он написал

холст, изображающий древнюю Русь самым современным методом, так называемым

пленэром, открытым импрессионистами.

Сочетание монументального по форме, силуэту, композиции холста с