вялость. Нет. Молодой вятич силен. Это ему сказал Савва Мамонтов: "Если бы

ты не был художником, из тебя бы вышел славный молотобоец".

Выросший в далекой вятской глуши, юноша приехал в столицу со своим

особым миром образов - цельным, ярким, неповторимым. Казенный, холодный,

неприветливый город заставил его замкнуться. Но Васнецова нельзя было

назвать робким. Достаточно вглядеться в крупные черты его лица, чтобы

обнаружить недюжинный характер и волю.

Молодому вятичу повезло. С первых шагов в искусстве его заметили и

полюбили Крамской, Репин, Поленов, Чистяков. Полюбили за чистоту и

молчаливую ясность, которая свойственна натурам цельным.

Один из самых строгих ценителей живописи, Крамской, писал Репину:

"...Наше ясное солнышко - Виктор Михайлович Васнецов. За него я готов

поручиться, если вообще позволительна порука. В нем бьется особая струнка;

жаль, что нежен очень характером, - ухода и поливки требует".

"Ясное солнышко". Надо было быть поистине хорошим человеком, чтобы

заслужить у такого строгого судьи, каким был порою довольно жесткий

Крамской, столь лестный эпитет. Искренность, предельная честность, свежесть

чувств, умение мечтать - все эти свойства Васнецова привлекали к нему

друзей, помогавших ему в трудные минуты.

.. Любопытно, что большинство друзей Васнецова, чувствуя в нем большой

и оригинальный талант, вовсе не догадывались о той огромной внутренней

борьбе, которая происходила в душе их сверстника и ученика. Они считали, что

миссия молодого мастера в искусстве - это продолжение добрых традиций

передвижнического жанра в духе Мясоедова или Маковского. От них было скрыто,

каких усилий стоило Васнецову продолжать писать "маленькие жанры". Они,

естественно, не предполагали, что ему предстояло принять очень важные

решения.

В 1898 году Васнецов сказал: "Как я стал из жанриста историком,

несколько на фантастический лад, на это точно ответить не умею. Знаю только,

что в период самого яркого увлечения жанром в академические времена в

Петербурге меня не покидали неясные исторические и сказочные грезы...

Противоположения жанра и истории в душе моей никогда не было и стало быть не

было и перелома или какой-нибудь переходной борьбы во мне не происходило..."

Известно, что время сглаживает самые острые ситуации в жизни. Поэтому

не будем ставить в вину мастеру, забывшему, очевидно, за двадцатилетней

давностью свое отчаянное письмо к Крамскому, написанное в Москве, куда он

уехал из Петербурга в 1878 году:

"С каждым днем я убеждаюсь в своей ненужности в настоящем виде. Что

требуется, я делать не могу, а что делаю - того не требуется. Как я нынче

извернусь - не знаю, работы нет и не предвидится".

Крамской немедля ответил. Он был встревожен ду-шевным состоянием

Васнецова, но счел его временным малодушием художника, призванного, по его

мнению, создавать полотна в духе школы передвижников.

"Почему же вы не делаете этого?
– писал он, имея в виду прежнюю работу

Васнецова над жанром.
– Неужели потому, что не можете? Нет, потому что вы

еще не уверены в этом. Когда вы убедитесь, что тип и только пока один тип

составляет сегодня всю историческую задачу нашего искусства, вы найдете в

своей натуре и знание, и терпение - словом, вся ваша внутренность направится

в эту сторону, и вы произведете вещи поистине изумительные. Тогда вы

положите в одну фигуру всю свою любовь, и посмотрел бы я, кто с вами

потягается".

Крамской, возможно, как и другие, просто не почувствовал, не услыхал

внутренний голос Васнецова. Он не предполагал, к какому огромному

творческому взрыву уже был готов художник, а потому от всего сердца,

по-дружески уговаривал его не блуждать, а идти по проторенному пути.

Пристально вглядывается в нас двадцатипятилетний Виктор Васнецов с

автопортрета. Догадываемся ли мы о его самой заветной мечте, самом

сокровенном желании поведать людям новую красоту русского народного эпоса?