Сейчас, сейчас появится человек, которому настоящая жена Вальдемара Клава вот так как они сейчас через весь город возит, обернутые рушниками чтоб не остыли, наваристые борщи в кастрюлях.

За спиной заскрипел паркет, послышались неторопливые шаги. Ооо-о! Статный Гойко Митич… он уже в дверях…

Его нельзя было назвать неприятным. Скорее даже приятным. Совершенное чёрное, как «Лексус» Вальдемара лицо и такого же цвета волосы. Они коротко подстрижены, зачёсаны назад. Круглое лицо всё в белоснежной улыбке знает, что оно из очень дорогого фарфора. Глаза умело прячутся за узкими щёлочками век. Они почти не видны. Так вроде бы лицо и открытое, а кроме огромного количества сверкающих во рту зубов ничего о нём и не вспомнишь. Белая холщовая рубашка в цвет зубного фарфора, клетчатые штаны с подтяжками. Коренастый, плотный. Ноги почему-то в туфлях и туфли очень маленького размера. Прямо не ножки, а китайские копытца. В руках изогнутая трубка почти как у покойного Иосифа Виссарионовича. Интересно, в его племени слышали кто такой Иосиф Виссарионович?

Нет, пожалуй Рональд Спинкс – вложивший больше пятидесяти миллионов зеленью только в луганские мосты и в днепропетровские элеваторы совсем не Гойко Митич, и племена его в Канаде о Иосифе Виссарионовиче точно не знали, хотя… А, что это сидит там в углу на диване? Небесное создание. Слишком молодое, чтобы быть дочерью и слишком красивое, чтобы быть «просто знакомой». Ну, понятно. Девчушке сказали, что сейчас сюда приедут «взрослые дяди и тёти с настоящего телевидения и будут снимать кино». Как же упустить такой шанс и не показать киношникам свои высокие ножки с прозрачными коленками?!

Секретарша индейца Викуля кинулась приглашать гостей, помогать с тарелками и мытьём рук в многочисленных туалетах. Пожалуй, без Викули на самом деле можно было запросто заблудиться в пентхаузе Рона, где окна открывались в небо, было очень много спален, ванных комнат и даже шкаф, как сказали съёмочной группе «с приведеньями». Рон его купил на блошином рынке и везде возил с собой во все свои квартиры.

Танюша быстро расставила камеры по нужным ракурсам, и «семья» с новой «мамкой» села за круглый стол принимать пищу.

Рон, десять лет живший в Киеве, всем своим видом показывал, что не понимает ни единого слова ни на русском, ни на «мове».

Линда на правах «жены» особы, «приближённой к императору», ухаживала за господином Спинксом на столько, на сколько ей позволял развившийся с возрастом рвотный рефлекс. Такого «обеданья», как она наблюдала у господина Рональда Спинкса, ей не доводилось видеть никогда и нигде, даже в интернате для детей с ограниченными возможностями, куда её два раза в год отправляли в качестве врача на медосмотры.

Ровно половина риса из тарелки босса была рассыпана по всему столу. Он каким то чудесным образом ухитрялся громко говорит, почему-то на немецком, шутить, смеяться, даже петь и содержимое его рта вместе со слюной перелетало на довольно большие расстояния. Он чавкал при пережёвывании пищи, похрюкивал, и зелёные кусочки шпината скатывались по его груди на пол. Вождю «краснокожих» скорее всего никто и никогда не давал уроков этикета, а может и давал, но он их не брал. Для успеха в жизни правила хорошего тона ему, ровно, как и «украиньска мова», были не нужны. При таком как у него количестве вновь процветающих концернов Рон вполне мог позволить себе абсолютно всё.

Машенька ела молча, опустив голову в тарелку. Она не реагировала ни на что, словно ничего и не происходит.

Линда сидела за столом с белой скатертью и думала, что эта экзекуция не закончится никогда. Она с утра кроме тех двух конфет так ничего не съела, но и здесь, не могла проглотить ни кусочка. Ей казалось, что слюни Рона долетают до неё и капают в тарелку.

Если верить Иннеске и вчерашним её словам во время записи «дневника», Клава по личной инициативе привозит Рону «домашнюю» еду, накрывает ему стол, сидит с ним рядом, ухаживает. Хара сто курайо тис! (Весёлого куража! (греч.). Не каждому дано.

Зачем здесь снимать? Что они здесь снимают? Линда вообще не поняла.

Наконец, прихватив с собой бутылку шампанского, которую Рональд торжественно подарил молодожёнам «на свадьбу», они уехали.

В машине Линда открыла окно, её всё ещё мутило от воспоминаний.

«Издержки твоей специальности. У многих стоматологов эта проблема», – подумала Линда, – вспомнив о работе, о том с каким трудом ей стали даваться приёмы. Она тут не кстати вспомнила о Сашеньке, расстроилась. Ей внезапно до боли, до крика захотелось прижать её к груди, зацеловать, замять, занюхать. Линда в эту секунду особенно остро почувствовала, как она по ней соскучилась. Казалось, что прошло не четыре дня, а четыре тысячи лет. Дома, в её чемодане лежит икона Богородицы, снятая со стены над Сашкиной кроватью, это хорошо, можно будет сегодня прямо с ней лечь спать, и тогда покажется, что дочечка где-то тут, совсем рядом.

– Марго! Ты чего приуныла? – «Муж» положил ей ладонь на колено. Она удивилась, но не отдёрнула ногу. Ей не было неприятно. Пусть лежит, если ему нравится. Посмотрим что дальше будет.

– Я не расстроилась, я думаю. Слушай, Вальдемар, а что это за девица там сидела? Если она даже платная проститутка, не было никакой необходимости демонстрировать эту бледную немочь съёмочной группе ну и мне заодно. Это ты с Рональдом вась-вась, а мы то ведь чужие люди. Зачем это всё?

– Ты понимаешь, – Вальдемар задумался, говорить или нет, – дело в том, что Рон спит с молодыми девочками, конечно за деньги, потому, что считает к нему от них перетекает энергия. Он как бы омолаживается. Ты заметила, как хорошо он выглядит?