атра «Варошлигети Синкёр» в парке Будапешта в день дебюта Дузе,

28 апреля, был полупустым. Однако восторг, охвативший публику,

пришедшую на спектакль, создавал впечатление, будто в зал наби¬

лась огромная толпа. И здесь, как и везде, прежние заядлые скепти¬

ки оказались в одном лагере с восхищенными зрителями, объединен¬

ные великой и таинственной силой искусства. Назавтра вместо обыч¬

ных коротких заметок газеты поместили длинные обстоятельные

статьи, и на всех последующих спектаклях театр был переполнен.

В том же 1892 году Элеонора Дузе еще дважды приезжала в Вену,

где дала в общей сложности двадцать спектаклей. В мае, во время

«Венского фестиваля», пока оперные и драматические труппы всего

мира показывали свое искусство на разных сценических площадках,

Дузе в скромном зале «Карлстеатра» вступила в битву за Ибсена,

которого не признавали в Австрии и в Германии. 26 февраля она сыг¬

рала в пьесе «Кукольный дом». По словам критика из «Нейефрайе

прессе», в первом акте он увидел «гениальную субретку, которая

может сыграть и трагедию», и нашел, что «между Дузе в первом акте

и Дузе в последнем ощущалась такая разница, что можно было по¬

думать, будто на сцене совсем другая актриса». Известный критик

Пауль Шлентер114 — один из главных пропагандистов Ибсена и того

переворота, который последний произвел в драматургии,— хотя и на¬

ходил, что в первом акте Норе в ее отношениях с мужем не хватало

свойственной северянам сдержанности, тем не менее отмечал единст¬

во замысла от первой до последней реплики.

Вот отрывок из его заметок, в которых он с обычной для него не¬

навязчивой убедительностью высказывает свое мнение об игре Дузе.

«Нора в соррентийском костюме стоит у стола, возле которого в страш¬

ном волнении мечется ее муж. Она стоит неподвижно, ее глаза, при¬

стально смотрящие в одну точку, раскрываются все шире и шире,

делаются неестественно огромными, рот становится все меньше и

меньше, щеки вваливаются, скулы все больше выдаются вперед, буд¬

то она сгорает от любопытства. На губах у нее горькая улыбка, голова

поникает: внезапно постаревшее лицо выражает разочарование и вме¬

сте с тем торжество — опа потеряла и снова обрела себя. На сердце у

нее становится все холоднее, она как бы леденеет, зато дух ее прояс¬

няется, любовь уходит, се сменяет торжествующий над всем горький

жизненный опыт».

«Дюма будет всегда звучать на сцене, но... кто знает, может быть,

как раз Ибсен вольет в театр новую силу, если, конечно, он стремит¬

ся подарить нам душу, а не просто драму. Может быть, лет через

десять вообще весь театр станет таким? Какая жалость, что меня уже

не будет. Но в тридцать три года я уже не могу терять время на то,

чтобы быть «апостолом», к тому же надо освобождать место дру¬

гим...»,—писала Дузе руководителю «Торнео» Аванцини, попросив¬

шему у нее автограф для своего журнала.

Дузе давала три спектакля в неделю, и в те вечера, когда она игра¬

ла, публика почти поголовно игнорировала фестиваль княгини фон

Меттерних и аплодировала итальянской артистке. Среди самых вер¬

ных поклонников, не пропускавших ни одного спектакля с участием

Дузе, были и знаменитый историк Теодор Моммзен 115, и известный фи¬

зиолог Гельмгольц116, при всех утиравший слезы умиления, а также

и Франц Ленбах117, с которым Дузе была знакома и который впослед¬

ствии написал множество ее портретов и сделал бесчисленное коли¬

чество зарисовок.

Среди восторженных отзывов печати и восхищенной публики

прозвучало диссонансом, вызвавшим единодушный протест, суждение

Сарсэ: «Дузе не лишена темперамента, но у нее полностью отсутству¬

ет школа». Правда, критик признался, что совершенно не понимает

по-итальянски и по причине высокой стоимости билетов видел италь¬

янскую актрису всего один раз — в «Антонии и Клеопатре», в пьесе

не Сарду, а Шекспира, которая, по его словам, в итальянском пере¬

воде вышла немного «макаронической»*. (Кстати сказать, перевод