— Еще раз прошу прощения, — обратился ко мне Ляхов, когда официант отправился на кухню, чтобы повара перекроили пирог по желанию клиента.

Я погасил сигарету и как можно небрежнее заметил:

— Ничего страшного, Анатолий Павлович, сытый желудок важнее любого произведения искусства. Я как-то приобрел натюрморт Раушвегера, так, верите, на голодный желудок его рассматривать просто невозможно, слюной истекаешь. Кстати, вы давно занимаетесь коллекционированием?

— Почти пятнадцать лет. Не стесняйтесь, спрашивайте.

— Теперь моя очередь просить прощения, однако прошу понять меня правильно. Рекомендация Тенгиза стоит многого, однако до сегодняшнего дня мне казалось, что знаю всех крупных московских коллекционеров.

Ляхов с какой-то неподдельной печалью посмотрел в мою сторону и заметил:

— Видите ли, я работал в одном из силовых министерств и в связи с этим обстоятельством… Продолжать?

— Не стоит. Если не секрет, с каким посредником вы работали?

— С Маркушевским.

— Тогда все понятно. Вы собираете русскую живопись, портреты, в частности…

— В основном, да. Но также коллекционирую холодное оружие.

— Значит, Рокотова Маркушевский брал для вас?

— Да, и еще прекрасную работу Поленова, неужели позабыли?

— Помню, помню — Розмарицын, Поленов, Рокотов и…

Ляхов нарочно выдержал паузу, продолжая начатую линию поведения, а затем спокойно добавил:

— И неизвестный художник круга Венецианова. Вы уже закончили проверять меня?

Я прикурил очередную сигарету и в тон собеседнику протянул:

— Но ведь я уже просил у вас прощения. Кстати, почему так трагически сложилась судьба Маркушевского?

— Если бы она сложилась как-то по-другому, вряд ли бы я имел удовольствие познакомиться с вами, — заметил Ляхов. — Маркушевский продолжал бы брать за свои труды совсем небольшой процент, и мне бы было гораздо спокойнее. Жаль его. Если вам любопытно, то меня проинформировали: je подонки, которые избили его и ограбили, получили по десять лет.

— Да, судьба. Был у меня приятель, цеховик. Сейчас бы в героях ходил. Полгорода в свою продукцию одел. Расстреляли его за это. А тут два придурка лупят человека так, что тот уходит из жизни на больничной койке — и все для того, чтобы дубленку снять, в карманах порыться. Так им — по десятке… Потом глядишь — амнистия какая-нибудь… Да, что говорить, прекрасным специалистом был Петр Ефимович.

Ляхов молча качнул головой.

— Так что вас привело в наш город, Анатолий Павлович?

Ляхов медленно достал из бокового кармана клубного пиджака конверт и протянул его мне. В конверте лежала черно-белая репродукция. Изображенная на ней девушка смотрела с такой неподдельной печалью, что сразу стало ясно — в моих руках фотокопия незаурядного произведения искусства, позволившая с одного взгляда проникнуть в душу модели.

— Каюсь в своей неосведомленности, — сухо, как бы со стороны, прозвучал собственный голос, — однако никак не могу определить имя художника.

— Не удивительно, его работ в нашей стране почти не осталось. Это портрет кисти Марии Башкирцевой.

Несмотря на мою искусствоведческую подготовку, о Башкирцевой я слышал впервые, вот поэтому и отпустил дурацкую фразу:

— Женщина-живописец уже само по себе явление из ряда вон выходящее, тем более, если она художник незаурядный.

— А Серебрякова?

— Исключения лишь подтверждают правила. Впрочем, оставим эту тему для теоретиков, я человек дела.

— Хорошо, — Ляхов убрал в карман репродукцию. — Эта работа совершенно случайно выплыла в Южноморске. Одна из тех картин Башкирцевой, что хранились в Полтаве, и до сих пор считается — они погибли в сорок первом году во время бомбежки.

— А почему бы вам самому не заняться этим делом?

— Потому что я теперь здесь, как бы это ни странно звучало, — иностранец, к тому же не совсем логично рыскать по региону, где есть специалист такого класса, как вы. Мне не приходилось самому участвовать в таких поисках, ведь это должны делать профессионалы. Поэтому и пользуюсь услугами посредников. Кроме того, у меня, признаюсь откровенно, есть дела и поважнее.

Мне не очень понравилось, что Ляхов как бы невзначай щелкнул меня по носу. Можно подумать, деловой выискался, меня нашел, от безделья изнывающего. Ничего, Ляхов, ты на меня тоже поработаешь.

— Давайте договоримся так, — как можно мягче постарался сказать я, — мы постараемся найти для вас полотна Башкирцевой. Однако деньги меня не интересуют. Бартер — совсем другое дело.

— У меня прекрасный обменный фонд, — с гордостью сказал Ляхов.

Ничего, парень, красавец писаный, сейчас я тебя обрадую.

— Ив нем, конечно, есть скульптуры из янтаря?

Ляхов одарил меня таким взглядом, словно я перехватил столик на колесах, который подкатили к нам два официанта, и вывалил его содержимое на голову моего чересчур занятого собеседника. Продолжавший молчать Рябов сделал неуловимое движение пальцами, и половые ушли, так и не расставив яства на столе. По-видимому, здесь порядок такой; это я успел заметить. За некоторыми столиками тихо продолжались деловые переговоры, а возле них сиротливо стояли, дожидаясь своей очереди, столики с деликатесами. Однако стоило кому-то из посетителей поднять палец, как официанты вырастали перед ним, словно прятались рядом, под холщовыми скатертями с ярко-красными народными орнаментами.