Холодно улыбнулась, подходя ближе. Это был не Марат.

– Мне все к лицу.

– Как подлецу?

Моя холодная улыбка, не содержащая ни одного теплого чувства, в один момент угасла.

– Чем обязана?

– О, моему любопытству.

– Удовлетворил его?

– Не совсем.

– Когда ты стал играть роль мальчика на побегушках, а, Леш? Помнится, даже во времена буйной молодости ты не соглашался быть посыльным.

Теперь увяла его широкая улыбка.

– Я не посыльный, Саша. Я пришел, потому что захотел. Мы же, в конце концов, с тобой старые друзья.

– Что ж, пусть будет так. Это все?
– вежливо выгнула бровь и выжидающе уставилась на мужчину. Лешка был если не опешившим, то слегка озадаченным и сбитым с толку. Не знаю, что он ожидал увидеть и услышать, но явно не этого.

Тем не менее, Трофим взял себя в руки, послал мне свою фирменную улыбку и предложил вместе поужинать, чтобы "наверстать прожитые друг без друга годы". Паяц.

Я согласилась, не выдавая собственной настороженности, однако ехать с ним куда-либо отказалась, предложив посетить вполне себе неплохой ресторан на первом этаже нашего бизнес-центра, где меня каждая собака знала.

– Добрый вечер, Александра Леонидовна, - знакомый молодой официант приветливо поздоровался со мной, подал меню Трофиму, а затем мне.

Я покачала головой.

– Не надо, Миша. Мне как обычно.

– Понял, - понятливо кивнул парень.
– Сейчас принесу, Александра Леонидовна.

Сидеть в тишине было слегка напряжно, поэтому я потянулась за сигаретами. Трофим тоже. Мужчина хмыкнул, извлек из кармана брюк зажигалку, прикурил и одним движением запустил ее по гладкой поверхности стола. Я поймала ее у самого края.

Лешка вальяжно откинулся в глубоком кресле и с удовольствием выпустил густой туман дыма в сторону. Я сделала точно также и принялась ждать, когда вернется Миша с моим заказом.

Мы не разговаривали, но Трофим глаз с меня не сводил. Теперь, когда шуба осталась в гардеробной, мужской взгляд получил полный доступ к Александре Герлингер, а посмотреть было на что. Особенно в сравнении с Сашей Лилевой, к которой Лешка все время мысленно возвращался.

– Дыру протрешь, - ни к кому конкретно не обращаясь, сказала я.

– Не думаю. Тебя ничто не берет. Где уж мне-то? Ну, рассказывай.

– О чем?

– Как жила?

– Отлично. Разве не видно?

Трофим слегка прищурился.

– Я же говорил, что для мертвеца ты очень даже. Не скучала по мне?

Закинула ногу на ноги и расправила эластичную ткань платья на коленях.

– А должна была?

– Вот я и спрашиваю. Неужели ни разу за столько лет не появилось желания проведать старых друзей? Навестить их? Сказать, что все хорошо.

– Ни малейшего.

– Сердца у тебя нет.

Легко пожала плечами.

– Чего нет, того нет.

К столу подошел Миша, аккуратно поставил передо мной чашку кофе и пирожное с вишенкой сверху. Я кивнула, взяла ложку и неспешно покрутила ее между пальцев, примеряясь к кулинарному произведению искусства и так, и эдак.

– Что-то еще, Александра Леонидовна?

Когда молодой официантик снова меня по имени-отчеству назвал, Трофим с едва сдерживаемым смехом закашлялся и поспешно прижал к губам кулак.

– Нет, Миша, спасибо. Можете идти, - дождавшись, пока парень отойдет, отправила вишню в рот и невозмутимо уточнила: - Ты не подавился часом, мой старый друг?

– Ну что ты, Александра Леонидовна, - ехидно оскалился.
– Я аккуратен. Надо же, - хмыкнул он.
– Всю жизнь Сашкой была из-под забора, а теперь...Александра Леонидовна.

– Для тебя я никогда Сашкой из-под забора не была.

– Неужели? Марат тебя из помойки вытащил...

– Марат. А не Алексей Трофимов.

Меня так очень давно не оскорбляли. И дело не в его словах, дело во взгляде, которым на меня давно - очень давно - ни одна тварь не смела смотреть.

Я была недосягаемым совершенством. Идеальной, лощеной и знающей себе цену. И цену немалую. Максимум, что позволялось, - смотреть с восхищением. С желанием, полного восхищения, уважением, полного восхищения, страха, полного восхищения...Доступ к моей персоне имели лишь избранные, те, кого я считала достойным себя, а самооценка у меня была очень большая, но не завышенная. Я столько сил приложила, чтобы создать госпожу Герлингер, до которой в прыжке никто не доставал, и могла себе такое поведение позволить.