За окнами машины мелькали обыденные улицы, обуянные дождем. Вася, в глубине души, пыталась подумать о волнующих глубину сердца проблемах, но присущая ей упёртость заставляла ее вдумываться в слова песни, которая монотонно глохла в недрах души.

Высокое пятиэтажное здание высилось, пытаясь, дотянутся крышей до самого неба. Под крыльцом университета толпилось кучу народа: кто глупо швырялся по небольшим группкам народа или сидел на лавочке со стопкой безликих книг, кто-то пережидал перемену, дыша свежим воздухом, или курил в облачке дыма. Каждый был с кем-то, но и был и сам по себе. Она поняла это позже: когда люди могли быстро ворваться в жизнь, принося кучу впечатлений и, так же, быстро уносились, подобные ветру, оставляя воспоминания.

Мама шла позади, стуча каблуками - они были неизменны в ее жизни. Лишь ночью мать возвращалась домой и, снимая туфли, облачалась в тапочки. Василиса видела это крайне редко.

Как всегда, у крыльца на лавочке сидела «ее компания», там и сидел Паша, сжимая в объятиях новую девушку. Скулы сами по себе задергались, а зубы сжались. Вася отвернулась. Кто-то из знакомых пытался ей помахать, но увидев волчьи взгляды «Васиной компании», одернули руку.

Новая девушка Паши покосилась и рассмеялась в лицо:

– Это, кажется, наше слабое звено! Прощай, детка! – резал слух писклявый голос блондинки.

Странные косые взгляды. Тогда Вася с трудом привыкла к ним. От неё отвернулись все.

Кабинет за кабинетом. Кругом бежевые стены с картинами писателей, художников, физиков. Коридор узился, картин становилось еще больше, были слышны истошные крики людей, и, наконец, они остановились у двери ректора. Елена Витальевна – так звали ее мать, постучалась в дверь.

– Заходите! – этот тон голоса Вася запомнила навсегда - с хрипотцой и полный неприязни.

Кабинет резал свет. После темного коридора он казался белоснежным. Вася осталась стоять, Елена Васильевна присела.

Взгляды. Кругом взгляды. Взгляд Миры, полный напущенной гордости и злобы. Взгляд Рэны, оглядывающий её рваные джинсы и вытянутую футболку - чей взгляд она больше всего ненавидела. Мира покончила с дружбой - Василиса это перенесла, но предательство Рэны было слишком сильным ударом в пах, чтобы это вынести, а затем смириться.

Взгляд матери Миры был на крайнем пике злости, чем напомнила Васе здорового пса на цепи, который лаял, брызгая слюной, но ничего сделать, не мог.

– Да это она, – подтвердила Рэна, пряча лицо.

Мать Васи недоуменно посмотрела на дочь, а затем смирно выслушала всю историю из уст Миры.

– Это она все сделала! Она меня побила, а все из-за глупой ревности к ее парню, представляете?! У меня в подтверждении есть доказательства.– Мира подняла майку, обнажив живот - на нем красовался огромный фиолетовый синяк.

Тут Вася не вытерпела и рассмеялась.

– Верю! Верю!
– Вася залилась аплодисментами, отчего на нее покосились все присутствующие. – Отличная игра! Станиславский бы сказал – полный пилотаж!
– мать сидела с каменным лицом лишь Вася знала, что ей стыдно. Ректор непонимающе вылупила глаза, а все остальные пооткрывали рты.

– На этом спектакль окончен! Слушать я этого не намерена. – Вася встала, как её потянули за майку вниз - это была мать. – Отпусти! – она с силой вырвалась и выбежала из кабинета. Крики ректора были слышны вплоть до того пока она не добежала до лестницы.

Василиса знала мать, ее выдержку, знала, что она все выслушает, и пообещает все исправить, если это возможно. Обычный деловой разговор, каких у нее за день в офисе десятки.

Третий этаж был пустым. Никого. Тем временем шли занятия, и она плюхнулась на кожаное сидение у первого попавшегося кабинета. Тут было все чрезмерно дорого: само здание, которое было культурным достоянием восемнадцатого века, в стиле классицизма с тонкими колоннами на крыльце; нутро университета, увешанное картинами и достояниями, как и студентов, так и педагогов; мебель, техника, о чем другие учебные заведения и мечтать не могли. Тогда Вася еще больше заскучала по обычному деревянному стулу, в котором хоть физически, но чувствовалась опора.

Руки тряслись, как у человека, не видевшего воды неделю. Она взяла ручку и лист. Писать было легче, чем рассказывать. Вася не струсила, нет. Это была ненависть: ненависть к доверчивому ректору, к каменной матери и двум бывшим подругам, а что-то говорить, для нее значило оправдываться, это она считала последним, что могла сделать. Почерк был неровным и корявым, он был таким всегда, но сейчас разобрать слова было крайне трудно. Последнее слово и жирная точка.

Снова тонкие узкие ступени лестницы, по которым студенты уже привыкли подниматься, и грядущий кабинет ректора. Уверенный стук, шаг вперед и полные удивления взгляды. Мать так и сидела на своем стуле, гордо держа струной спину.

– Стоять, Василиса! И не вздумай убегать! Иначе…– грянула ректор. Василиса со стуком положила листок на стол и приторно попросив прощения у директора, шаркая кедами, удалилась.

Она смеялась, громко, так что по стенам проходили мурашки эха. Затем подступили слезы, и различить ступени под ногами было невозможно. Ухватившись за перила, Василиса спустилась и выбежала из университета. На крыльце никого не было.

Путь до дома она до сих пор не могла вспомнить точно, лишь размытые дождем улицы, кругом грязь, ходячие зонтики, и мутная дымка в глазах от влаги.