— А в вашей? — подковырнула ласково она.

— Трудно сказать: Беллоу, Чивер, Козински; от этой литературы я уплыл, к той литературе еще не приплывал. Хотя перечитал много.

— А Хемингуэй?

— Никогда.

— А как насчет французов?

— Французская литература изящна, дидактична и нравственна. В юные годы нравилась.

— И кто же, если не секрет?

— Конечно, великолепный Дюма. Совершенно случайно узнал, что он написал такое произведение — «Кавказ». Я думал, этим регионом занимались только Александр, Михаил и Лев. Оказывается, и французский плагиатор к этому руку приложил.

— А еще?

— Бальзак, Золя.

— Стендаль?

— Ни в коем случае. Лучше — Мериме, Мопассан. Жорж Санд — увлечения детства. Из современных: Жид, Сартр, лучший — Камю. Мориак, Дрюон, братья Гонкуры, Мёрль, Базен, Эриа, Франсуаза Саган, Симона де Бовуар, Труайя и Виан.

— Похоже, вы перечитали всю французскую литературу!

— Это громко сказано. Я вам не все назвал.

— А мне — тихо говорить?

Я улыбнулся ее чувству юмора. И мы пошли на танцевальный мрамор.

Тая хорошо и пластично танцевала, и, наклонившись, я стал целовать ее шею.

— A-а, Алеша, у нас это не совсем принято. Так поступают только в буржуазном обществе…

Я взял ее руку и провел через стеклянную дверь на веранду. Мы оказались одни, за стеклом играла музыка, сквозь жимолость и лозы светилась луна и звезды. Обвив друг друга, как лианы, мы почти не танцевали, двигаясь в ритм. Воздух был создан из волшебства. По-моему, впервые она поплыла. Я дал себе слово напоить ее, хотя бы раз. Скоро сказка сказывается…

Она целовала мое ухо и шептала:

— Какой прекрасный вечер, я буду помнить его всегда.

Тая таяла, раздавленная в моих объятиях.

Чуть позже появился официант и таинственным шепотом сообщил Тае, что главное блюдо несет сам шеф.

Я отблагодарил потом и шефа, и администратора, двух официантов, дирижера и кого-то еще.

Мы усаживаемся за стол с помощью прислуги, и Тая говорит:

— Знающие все французы с рыбой пьют вино.

— После такого количества водки?!

— А что?! Что нам стоит дом построить и пропить?

Я смотрю на этикетку охлаждающейся бутылки.

«Черные глаза» написано белым на черной полумаске, ниже — виноградная гроздь. Я едва сдерживаю слезы. Папка, папка… Это было его любимое вино, хотя пил он — два раза в год. Я так больше и не увидел его, покинув Империю. Я не мог ему даже позвонить или прорваться. Убийцы теоретика Маркса, марксистские убийцы преградили мне путь к умирающему отцу, который сорок с лишним лет лечил их прогнившие тела без души. Я никогда больше не увидел живого папу. Хотя был уверен, по молодости, что еще привезу и покажу ему Америку. Мое имя — был последний звук, слетевший с его последним дыханием.

Вино было красное, достаточно крепленое, и к рыбе оно не подходило. Я заказал — через Таю — венгерский «Рислинг», исходя из местного прейскуранта. Венгры понимали еще что-то в винограде и когда-то заваливали Империю консервированными овощами и компотами. Когда это было? А почему меня это волнует? Передо мной сидит Тая из известной имперской семьи, ее папа актер, режиссер, деятель, о котором она никогда не говорит. А в это время приподнимает крышку и — вдыхает запах.

— Какая изумительная рыба! Алешенька, можно я за вами поухаживаю? Где вы?

Люди делятся на хороших, которые считают себя плохими, и плохих, которые считают себя хорошими.

— Вам средину или голову?

Я никогда не ел голов. Ничьих. Человечество — деградировало. Цивилизация — ведет себя к самоуничтожению. Уже сегодня достаточно нажать кнопку, чтобы начался опять каменный век.

— Алеша, вам налить вина? — Она заботливо смотрит мне в глаза.

— Водки!

Играет громкая музыка, я возвращаюсь в звуки, шум, гам, атмосферу.

— Какой мальчик, какой умный мальчик, что заказал такое чудо!!! Чтобы вы жили до ста, лучше двести лет!

— Зачем вы мне желаете такие муки?

— Как?! — Она даже потеряла дар речи.

— Был такой философ Плотин, который считал, что жизнь только начинается со смертью. А все, что до этого, — приготовление к смерти, с которой и начинается жизнь.

— Как интересно, продолжайте.

Она медленно тянула вино.

— Я окончил.

— Так быстро?..

Я улыбнулся.

— А я ожидала услышать полный трактат.

— Надеюсь, что вас не огорчил?

— Что вы, вы меня никогда не огорчаете, а только радуете. А я не заслужила… Такое счастье.