— А еще что?

— Кажется, вас, но я еще не поняла…

Она тонко улыбнулась.

— Как вы выбираете! Я уже предвкушаю эту сцену общения с половым. Вы уж не обессудьте, если я что-то не так переведу…

Я взял ее руку и нежно поцеловал. Атмосфера и музыка начали поднимать мое упавшее настроение.

Через Таю я заказал: осетрину, севрюгу, балык, горбушу, белужий бок, чавычу, сельдь, крабы, икру черную и красную. Шампиньоны в сметане, запеченные в кокотницах. На горячее — Тая, сдерживаясь невероятно, перевела: может ли шеф нас удивить чем-нибудь рыбным? Официант с третьего раза, причем на его родном языке, понял, что ему нужно пойти и выяснить это у главного шеф-повара. Нас удивили, пообещав приготовить запеченного зеркального карпа из специального запаса. Я надеялся, что его недолго пасли.

Официант стал сразу извиняться, что у них небольшой выбор иностранных вин. Я сказал, что хочу только отечественные. И стал слушать Таю, действительно не вникая, что он говорил на моем бывшем языке. Мне нравилась Тая в роде переводчицы. Она это делала с легким юмором и перевоплощалась совершенно точно по системе Станиславского. Есть такая система — в жизни.

Перечень вин был интересен и напомнил с грустью мое детство (когда был жив папа и больные задаривали его бутылками. Так как монеты он не брал. Была когда-то такая медицина, они давали клятву Гиппократа). Вина: «Очи черные», «Улыбка», «Волшебник», «Кинзмараули», «Цинандали», «Алиготе», а также «Токайское» и венгерский «Рислинг» с озера Балатон.

Мы заказали бутылку вина и определенное количество водки. Я не совсем представлял, в каком направлении будет развиваться вечер. Оттого мы взяли бутылку вина и какое-то количество водки. И, по-моему, это было правильно.

Играла танцевальная музыка. Наш стол стали уставлять закусками.

— Какое обслуживание, — улыбнулась Тая, — нам такого и не снилось.

Второй официант, осведомившись, разливал спиртное, пока первый сервировал стол.

Все было красиво, и мы подняли бокалы.

— Ваше слово, товарищ Маузер, — единственная фраза, которую я сказал во время вечера на бывшем языке. Хотя до меня ее сказал другой.

— За юг, Алеша, за нашу встречу, за ваше появление в моей жизни. Я вам очень благодарна.

Мы выпили, и я сразу налил еще. Хотелось раскачаться. Я ухаживал за Таей, она ухаживала за мной. И была правдоподобна в этой роли. Закуски имели место в большинстве своем быть съедобными. Горбуша только очень соленая, но я люблю соль. Мы намазывали бутерброды икрой друг другу, глаза — в глаза. Я сделал знак — принести новый графинчик водки.

Она почти не ела и все время смотрела на меня.

— Почему вы все время смотрите?

— Вы мне нравитесь.

— А есть?

— О, это я успею! Пока вы здесь, они не унесут никуда.

— Хотите танцевать?

— С вами?! Вы еще спрашиваете? С превеликим удовольствием!

Мы прокружились по танцевальному мрамору, заслужив любопытные взгляды окружающих. И сели.

— Какую музыку вы любите?

— Синатру.

— А еще?

— Иглезиаса и Хампердинка.

— А такой певец — Тони Бенетт, слышали?

— Нет, не помню.

Она допила стопку.

— У него голос очень похож на Синатру.

— Я бы хотела послушать.

— Я вам подарю кассету при отъезде.

— Благодарю. Вы так добры. Я не знаю, чем заслужила.

— Еще ничем, но надеюсь, что заслужите.

— Вы удивительный мальчик…

— То ли еще будет!

— Я почему-то вам верю.

Нам принесли запеченные шампиньоны в сметане, с чем-то. Оказалось, что она без ума от грибов. И я с облегчением и удовольствием отдал ей свою порцию.

После выпитой водки я пошел в туалет и стал давить на своего «приятеля». Никаких признаков не было. Слава Богу.

Я вернулся, и актриса ожидающе подняла стопку.

— Скажите что-нибудь, Алеша. У вас все нормально?

Она загадочно смотрела мне в глаза.

— Вы когда-нибудь пьянеете. Тая?

— Редко, крайне редко.

— Нужно иметь талант.

— О, это с годами приходит.

— Или не приходит.

— А не выпить ли нам! — воскликнула она. — Глупо было бы по такому случаю не выпить.

Мы выпили.

— А позвольте, Алеша, теперь вам задать вопрос. Кто ваши любимые писатели, мне очень интересно?

— Там: Фолкнер, Фитцджералд, Вулф. Далее: Лермонтов, Бунин, Андреев, Платонов.

— А Чехов?

— При всем его «гуманизме» он был человеконенавистник — и это мешает.

— Разве?

— Думаю, здесь примешивалось (но только примешивалось) воздействие чахотки: почему я болен, а они здоровы. А я вообще люблю хороших рассказчиков, Куприн и Бунин, пожалуй, были лучшими в этой литературе.