— Скажите, Валентина, а на станциях — к поездам — продают вареных раков, малосольные огурцы, вяленых лещей, вареную картошку с укропом и зеленью в ведрах?

— Это что, икру красную и черную продают. — Она улыбается.

— Да вы что! — радостно восклицаю я.

— Живем лучше всех, — говорит она и выходит.

Тая смотрит ласково на меня.

— Я когда был маленький, на станциях продавали алычу, вишню, черешню, абрикосы, сливы — ведрами. Прямо в окно подавали, если короткая остановка. Женщины упрашивали: купите. А запах яблок какой был!

Тая наливает себе лимонада:

— Я знала, что вы не сможете его пить. В памяти — все совсем другое. А я люблю лимонад.

Я разливаю нам снова, оказывается, мы уже выпили половину литровой бутылки. А я все не могу расслабиться…

— Алеша, я прочитала вашу книгу.

Я застываю.

— Это совершенно необычный роман. Вы необыкновенно талантливый человек. Настолько талантливый, что вы сами этого не осознаете. Я читала и не верила, что наконец кто-то написал о моем поколении. О его бесцельной жизни. Местами я плакала, местами смеялась. У вас там — уникальный воздух, есть пространство. Я так хорошо понимала главного героя, бьющегося об лед. Когда нет денег, когда голодный, когда не можешь любимую девушку пригласить в кино или кафе. Вам удалось создать свой мир, ни на кого не похожий, абсолютно иная стратосфера, в которую погружаешься и забываешь про реалии жизни, хотя из них и состоит тот мир.

Она остановилась и набрала воздух.

— Я благодарна вам за это, Алеша. Низкий поклон — за роман. За ощущения, за переживания.

— Спасибо за неожиданные слова, я не думал, что вам понравится.

— Очень и очень. Я ничего подобного не читала. Я хочу выпить за вас, за ваш талант.

Она потянулась, наклонилась и поцеловала меня — в губы.

— За это выпьем до дна! — И она показала как. — Я не могу дождаться, когда прочту вторую книгу. Вы взяли с собой, я надеюсь?

Я кивнул, я всегда таскаю с собой несколько экземпляров. Как в древности: все мое ношу с собой.

Как-то всегда не верится, что мои писания кому-то нравятся.

Я посмотрел в окно. Электровоз несся вперед. Мелькали луга, поля, деревушки, перелески, провода на столбах то возносились вверх, то провисали вниз. Шлагбаумы, шлагбаумы, на переездах фигурки людей в сапогах, летом, века немытые грузовики, странные мотоциклы, каурые, тощие коровы. Зачем я это все описываю, вы сами знаете. Сами все видели…

Я повернулся к Тае, ожидающе смотрящей:

— Я рад, что вы не спрашиваете: действительно ли так было и автобиографичен ли герой.

— Да какая разница, как было в жизни, это же искусство: вы создали свой уникальный мир, который останется, как и эти герои, которые живут в нем.

Она взяла бутылку водки и спросила взглядом. Я согласно кивнул.

— «Вот это допьем, и сразу бежать в магазин!»

Она расхохоталась. Приближалась первая остановка. И я запасся долларами в один карман и местной валютой — в другой. Я собирался купить полперрона, я хотел вернуться в детство, я мечтал ощутить эти запахи, вкус, цвет. Красные громадные вареные раки, тяжеленные салатные полосатые арбузы, ведра нежной лимонной черешни.

Экспресс, гудя, подходил к станции. Я в нетерпении вскочил.

— Вы пойдете?

— Я буду на вас смотреть в окно. И если позволите, закурю сигарету. Я боялась вам мешать дымом.

Я достал блок «Салема», купленный для нее.

— У меня еще есть пачка, — тихо сказала она.

В это время я несся по коридору и выпрыгивал из тамбура.

Сначала я не мог поверить: я бегал вдоль поезда и производил, наверно, странное впечатление на окружающих. На всем перроне вдоль длинного состава стояло несколько одиноких ветхих старух, которые продавали утлые кулечки с черешней и пустяковой, невзрачной клубникой.

Наконец в конце перрона я нашел одну, у которой на палочке была бело-красная черешня. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, я купил десять палочек. Я спрашивал у женщин: а продает ли кто-нибудь это или то — они смотрели на меня с непониманием, чаще — с недоумением. Как будто я свалился с Марса. Как будто я был сумасшедший. С ума сошедший.

Назад в купе я возвращался грустный и слегка выбитый из колеи.

— Это вам, — сказал я, не глядя.

— Это моя любимая черешня, Алешенька, спасибо большое.

Я кивнул.

— Алеша, я не хотела вас огорчать, не хотела вам мешать встрече с ожидаемым. Но того, о чем вы говорили, уже как десять лет нет. Вы были так возбуждены, так взбудоражены, мне не хотелось говорить вам наперекор или вопреки вашим мечтам.

Меня опять поразил ее такт, который будет поражать и потом. За исключением одного раза…

— Но проводница говорила, что есть даже икра. Может, на другой станции?

— Я думала, вы поняли, что она — шутила…

Я не понял. Более того, я был в полном шоке: на всех станциях, перронах, полустанках и вокзалах продавали одну лишь невзрачную черешню, сезон которой наступил (но не ведрами), и мелкую второсортную клубнику. Которую я не любил, а любил большие клубничины, когда две не помещались во рту.