бравшись на кучи щебня, люди образуют две холмоподобные

группы. А по шоссе беспрерывно движутся взад и вперед ла

заретные фуры, проезжают повозки со снарядами, подводы с

патронами, зарядные ящики и всевозможные экипажи, задер

живаемые опускающимся каждые четверть часа железнодо

рожным шлагбаумом, который заставляет их отхлынуть назад

с пронзительным дребезжанием и лязгом. И все взоры прико

паны к повороту дороги, откуда показываются, возвращаясь

обратно, лазаретные фуры; все глаза, высмотрев издалека

шляпу сидящего рядом с возницей священника и белый голов

ной убор сестры милосердия, занимающей место на передней

скамейке, впиваются в темное пространство за спиной воз

ницы, где можно разглядеть в полумраке беспомощно распро-

80

стертое тело раненого. Душевную боль и вместе с тем жадное

любопытство вызывают у всех эти смертельно бледные, осу

нувшиеся лица, пятна крови и в клочья изодранные военные

мундиры, эти не выдаваемые ни стоном, ни жалобой страда

ния искалеченных людей, которые знают, что на них смотрят,

прилагают все усилия, чтобы держаться с достоинством.

Проезжают бледные раненые, сидящие на задке повозки,

свесив безжизненные ноги и вымученно улыбаясь прохожим —

от их улыбок хочется плакать. Проезжают раненые, на лицах

у которых читается мучительная тревога: потребуется ли ам

путация, и что впереди — жизнь или смерть? Проезжают ра

неные, раскинувшиеся на охапке соломы в эффектных теат

ральных позах и бросающие с высоты повозки в толпу: «Уж

будьте покойны, покрошили мы там пруссаков». Среди фран

цузских раненых покуривает сигару толстый саксонец с бла

годушной улыбкой на довольном лице. Какой-то раненый оша

лело прижимает к груди ружье с обломком штыка в дюйм ве

личиной. В маленьких каретах проезжают мимо раненые

офицеры, в глубине экипажа можно разглядеть обшитый зо

лотым галуном рукав и ослабевшую руку, опирающуюся на

эфес сабли; а сквозь запотевшие окна движущихся омнибусов

ежеминутно видишь сгорбленные спины сидящих там рядами

раненых солдат.

Несмотря на резкий холод, толпа не в силах оторваться от

этого кровавого зрелища. Слышно, как женщины постукивают

подошвами ботинок по каблучкам и как похрустывает при

этом на промерзшей земле ледок. Все жаждут видеть, жаждут

знать, но ничего узнать не могут; ходят самые противоречивые

слухи. И в зависимости от каждого сказанного слова лица то

проясняются, то снова мрачнеют. Кто-то замечает, что с фортов

уже не слышно пушек и что это хороший знак: значит, армия

наступает. Слышу разговор в одной группе: «Кажется, нынче

утром дела были из рук вон плохи, мобильная гвардия дала

тягу... А теперь все пошло на лад!»...

И взгляды все так же впиваются в раненых, в курьеров,

адъютантов, во всех, кто галопом мчится оттуда. «Глядите,

Рикор!» — узнает кто-то сидящего в одном из экипажей хи

рурга. Проезжающий мимо солдат-кавалерист бросает в толпу:

«Штыковая атака... в полумиле от Шенневьера!..» *

А люди по-прежнему ждут, по-прежнему расспрашивают и

настойчиво добиваются слов: «Все идет хорошо». Каждый вер

ховой, чтобы быть пропущенным, должен твердить им: «Все

идет хорошо!» Нет никаких достоверных сведений, но толпе

6 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

81

почему-то кажется, что дела наладились. И лихорадочно-радо-

стное волнение освещает побледневшие от холода лица; все —

и мужчины и женщины — бросаются навстречу скачущим вер

ховым, со смехом, шутками или с кокетством, с мягкой настой

чивостью стараясь вырвать новости, которых у тех нет.

Воскресенье, 4 декабря.

Несмотря на холод, на сильный мороз с резким ветром, я не

могу устоять перед желанием посмотреть, что делается у Трон

ной заставы. На дороге, проходящей по крепостному валу от