Среда, 23 ноября.

Эта осада повергает в уныние, как трагедия, в которой никак

не наступит развязка. <...>

Пятница, 25 ноября.

Никогда еще, кажется, осенний пейзаж не был так хорош,

как в нынешнем году. Быть может, потому, что я больше, чем

когда-либо, в него всматриваюсь и мой взор неизменно устрем

лен на горизонт, туда, где находятся пруссаки.

Сегодня вечером я все глядел и наглядеться не мог на рас

стилающуюся до самого горизонта чащу кустарника и остатки

леса, розовеющие, точно вереск, в лучах заходящего солнца, на

ярко-лиловые холмы, на домики Сен-Клу, виднеющиеся сквозь

какую-то неописуемую голубовато-белую пелену, образованную

дымом уже целый месяц тлеющих там пожаров.

И небо над этим колористическим пейзажем было необык

новенное — огненно-вишневое со странными бледно-голубыми

прогалинами, напоминающими лазурь, которою Лессор распи

сывает свои фаянсовые тарелки.

Суббота, 26 ноября.

Нынче последний день открыты городские ворота. С завтраш

него дня Париж будет кончаться крепостным валом, и Булон-

ский лес окажется за его пределами. Но пока он еще не отрезан,

я хочу провести там весь день.

И вот сегодня, уже с утра, я на опоясывающей лес дороге,

повыше которой стоит человек с подзорной трубой и выкрики

вает: «Кто желает посмотреть на пруссаков? Их прекрасно

видно, убедитесь сами, господа!» Шагаю по валежнику, останав

ливаюсь перед грудами песка, перед печами для обжига угля,

над которыми подымаются струйки дыма, перед опустевшими

солдатскими шалашами — чудом мастерства и изобретательно

сти, с дверьми, сплетенными из веток и подвешенными на пет

лях из лиан.

Поминутно приходится перепрыгивать через большие рвы,

через насыпи с фашинами, через баррикады, образующие линии

обороны; я добираюсь до самого начала кольцевой дороги, по

которой выезжали на прогулку коляски, и передо мной, словно

74

в конце этой дороги, открывается Сен-Клу с обгоревшими до

мами и улицами, опаленными языками пламени.

Ворота Кателанского луга открыты. На лужайке расставлены

пушки, и артиллеристы показывают знаками, что нужно прохо

дить не задерживаясь. От Кателанского луга, под зелеными сво

дами прелестной дороги, пробегающей по берегу ручья, я на

правляюсь к Ботаническому саду. Там толпа ребятишек, жен

щин и мужчин ломает и калечит несчастные деревья, оставляя

за собою ободранные стволы, надломленные и скрученные жгу

том непокорные ветви, свисающие до самой земли, — возмути

тельный разгром, красноречиво доказывающий, какою страстью

к разрушению отличаются парижане. Проходящий мимо старик

крестьянин, любящий деревья, как их умеют любить в старости,

только горестно подымает глаза к небу.

На обратном пути я немного утешен видом большого острова,

защищенного кольцом воды и сохранившего в целости и непри

косновенности среди всеобщего опустошения свои кусты, де

ревья, свою английскую опрятность. По берегу озера, столь мно

голюдному когда-то берегу, прогуливается в одиночестве долго

вязый и тощий кюре, читая свой требник.

Спешу вернуться к пяти часам. На лугу, который тянется от

холма Монмартр и до Булонских ворот, расположились лагерем

солдаты. Как красиво это голубеющее скопление людей и ма

леньких белых палаток; и люди и палатки по мере удаления все

уменьшаются, и внизу у подножья холма, среди дыма походных

варилок, собирающегося облаком на горизонте, кажутся крохот

ными человечками и квадратными лоскутками холста; а по сто

ронам, как подпорки для кулис, вздымаются высокие деревья и,

словно в апофеозе перед падением занавеса, вырисовываются

вдали расплывчатые и неясные очертания церкви Сен-Клу.

Бьет пять часов. Спешат, толкаются. Образовался мешающий