Я прохожу мимо особняка принцессы; ворота его открыты,

как в те дни, когда мы въезжали туда в своих фиакрах в пред

вкушении духовных радостей. Оттуда я отправляюсь на клад

бище. Сегодня семь месяцев, как он умер.

В Париже на Бульваре, я снова отмечаю глубокое уныние

великой нации, которая затратила так много усилий, была

полна самоотречения и стойкости — и тем самым столько сде

лала для своего спасения, — а теперь сознает, что ее погубили

бездарные вояки.

Обедаю у Петерса в компании трех разведчиков Франкетти.

Свое крайнее уныние они облекают в форму иронии — обычное

для французов проявление отчаянья: «Дожили, дожили!..» И они

рассказывают об армии Парижа, которая больше не желает

драться, о том, что цвет ее истреблен под Шампиньи, Монтрету,

и без конца, без конца говорят о бездарности генералов.

Как странно, что в моем нынешнем состоянии, в иссушаю

щей меня печали я все еще испытываю низменное желание жить

и возвращаюсь домой, чтобы спастись от снарядов, которые про

летают мимо меня и могли бы мне дать избавление.

Суббота, 21 января.

Я потрясен как никогда тишиной, той мертвой тишиной, ко

торую в большом городе может вызвать только настоящая ката

строфа. Сегодня Париж не подает никаких признаков жизни.

Все, кого я встречаю, похожи на больных или выздоравливаю

щих. Видишь только худые, усталые, изможденные лица; только

изжелта-бледные лица цвета конского сала.

В омнибусе напротив меня сидят две женщины в глубоком

трауре — мать и дочь. Затянутые в черные перчатки руки ма-

104

тери ежеминутно нервно подергиваются, и она машинально

подносит их к своим красным глазам, которые уже не в силах

исторгнуть слезы; а из глаз дочери, воздетых к небу, время от

времени скатывается и сохнет на щеке тяжелая слеза.

На площади Согласия, у статуи Страсбурга, возле измятых

знамен и сгнивших иммортелей расположилась на привал ка

кая-то рота; дым ее костра коптит ограду сада Тюильри, а тя

желые солдатские мешки, сложенные у балюстрады, образуют

какое-то подобие блиндажа. Проходя мимо них, слышишь

фразы вроде следующей: «Да, завтра его хоронят, нашего бед

ного адъютанта».

Я поднимаюсь в Люксембургский дворец к Жюли; она чи

тает мне письмо своего зятя, где тот сообщает, что под Монтрету

ему пришлось палками загонять назад беглых солдат Нацио

нальной и мобильной гвардии.

Мы наблюдали, как постепенно пустели колбасные — в конце

концов там остались одни желтые фаянсовые плитки и гирлянды

лепных листьев; на витринах мясных опустились железные

шторы, а потом на дверях появились висячие замки. Сегодня на

стал черед булочников, — их витрины, словно черные ямы, зи

яют пустотой.

Рошфор рассказал Бюрти, что когда Шанзи увидел, как его

солдаты бегут, он бросился на них с саблей, затем, поняв, что

ни удары, ни ругань не помогут, приказал артиллерии открыть

по ним огонь.

Любопытная и весьма симптоматичная фраза: девушка, се

менившая позади меня по улице Сен-Никола, бросает мне на

ходу: «Сударь, не хотите ли зайти ко мне, за кусок хлеба?»

Воскресенье, 22 января.

Сегодня утром я вывозил из дома все, что есть у меня цен

ного, — кругом, слева, справа, рвались снаряды, и я боялся, как

бы один из них не убил единственную лошадь, впряженную в

фургон, как бы он не ранил или не убил бедняг грузчиков.

Я поселился у Бюрти, — он предоставил в мое распоряже

ние часть занимаемой им квартиры на Бульваре, на углу улицы

Вивьен. Он исполняет обязанности хозяина с такой очарователь

ной любезностью, что заставляет меня раскаяться в несправед

ливом суждении, которое я себе о нем составил.

Вдруг раздается громкий сигнал тревоги. Мы выходим на

улицу. Говорят, что бой идет у Ратуши *. На нашем пути по