Шрифт:
рый будет длиться до тех пор, пока не подвезут продовольст
вие, — разве не значит это почти наверняка обеспечить себе по
вод вступить в Париж?
В газете, где напечатаны условия капитуляции, я прочел
о возложении на короля Вильгельма короны германского им
ператора; церемония происходила в Версале, в Зеркальной
галерее *, невзирая на присутствие во дворе каменного Людо
вика XIV. Это, пожалуй, конец величия Франции.
Среда, 7 февраля.
Странная процессия — толпа людей, мужчин и женщин,
возвращающихся с моста Нейи. Все гнутся под тяжестью меш
ков, несессеров, сумок, раздувшихся от всевозможных съестных
припасов. Встречаются буржуа, которые несут на плече связку
112
из пяти-шести кур, для равновесия перекинув на спину двух-
трех кроликов. Я замечаю элегантную дамочку, несущую кар
тошку в кружевном носовом платке. И ничто не может быть
красноречивее того счастья, я сказал бы даже — той нежности,
с какою все эти люди прижимают к себе четырехфунтовые
буханки хлеба, того прекрасного белого хлеба, которого так
долго был лишен Париж.
Сегодня вечером у Бребана разговор, оставив политику,
перешел на искусство, и Ренан начал с того, что объявил: пло
щадь Святого Марка — это ужас. Когда Готье и все мы возму
тились, Ренан стал утверждать, что для суждений об искусстве
необходимо рациональное начало, ничего-де другого не тре
буется, — и подобную дичь он нес при всех.
Что за жалкий человек; он выказывает себя полным тупи
цей, как только заговорит о вещах, которые не входят в круг
его познаний! Я перебиваю и спрашиваю в упор, может ли он
нам сказать, какого цвета обои в его гостиной. Мой резкий во
прос смущает его, приводит в замешательство. Он не в состоя
нии ответить. И мы даем ему понять, что, по нашему мнению,
для суждений об искусстве глаза еще более необходимы, чем
рациональное начало.
Все эти дни, снедаемый какой-то внутренней яростью про
тив моей страны, против ее правительства, я прячусь от всех,
запираюсь у себя в саду, пытаясь одуряющей работой убить
свою мысль, свои воспоминания, свои представления о буду
щем, не читаю больше газет и избегаю людей, располагающих
информацией.
Отвратительное зрелище являет собой Париж, кишащий
мобильными гвардейцами, которые слоняются, праздные и ра
стерянные, похожие на тех ошалевших от испуга зверей, что
бродили в начале войны по Булонскому лесу. Еще более отвра
тительное зрелище — щеголеватые офицеры, обсевшие столики
кофеен на Бульварах и всецело поглощенные какими-нибудь
пустяками — тростью, купленной нынче утром, чтобы постукать
ею по асфальту. Эти мундиры, отнюдь не покрывшие себя сла
вой, показываются слишком часто — им не хватает скромности.
Суббота, 11 февраля.
Париж начинает получать мясо и другую провизию; только
у парижан совсем нет ни угля, ни дров, чтобы все это приго
товить.
8 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2
113
Воскресенье, 12 февраля.
Я поднимаюсь к Готье — он бежал из Нейи в Париж и посе
лился на улице Бон, на шестом этаже, в квартире рабочего.
Проходя через маленькую комнату, вижу его двух сестер —
они сидят на подоконнике и, в своих обносках, со своими се
дыми космами и полосатыми платками, похожи на парок Цент
рального рынка.
В мансарде, где живет Тео, заполняющий всю ее дымом
своей сигары — настолько она тесная и низкая, — стоит кровать
с грязными одеялами, старое дубовое кресло, соломенный стул,
на котором, потягиваясь, устраиваются тощие, изголодавшиеся
кошки — какие-то тени кошек. На стене косо висят два-три
эскиза, а в углу на некрашеных досках пола навалены какие-то
книги, брошенные туда впопыхах.
Тео дома, он в красной четырехугольной венецианской шапке,