это правда, то какова ирония: Франция вручила дело своего

спасения человеку, чье место в Птит-Мезон! *

Воскресенье, 29 января.

Возвращаются солдаты мобильной гвардии, они проходят

под моими окнами, осыпаемые бранью национальных гвардей

цев, которых полно на бульваре.

Я отправляюсь посмотреть морскую батарею в Пуэн-дю-

Жур. Весь сад Гаварни изборожден траншеями, изрыт слева и

справа глубокими воронками, в дно которых вонзились нера

зорвавшиеся снаряды. Какой-то национальный гвардеец, во

оруженный киркой, выкапывает снаряд, ушедший в мерзлую

землю, а рядом его жена согнулась под тяжелым мешком.

Бедный сад Гаварни! «Домик торговца требухой» стоит с про

битой снарядом крышей, и кажется, этот снаряд разворотил

всю внутренность дома. В уютной зеленой ложбинке повалены

последние сосны, а увитый плющом грот — салон прохлады —

превращен в укрытие, и оттуда торчит печная труба.

Я снова выхожу на Версальскую дорогу. Здесь, надо при

знать, — следы обстрела значительны. Все дома либо пробиты

снарядами насквозь, либо скошены осколками, а десяток пос

ледних по обе стороны дороги, у самых укреплений, светятся

как решето. В № 222 снаряд, пробив лавку некоего Президи-

аля — прекрасное имя для революционера в театральной

пьесе *, — разорвался в комнате, и вам показывают место, где

снаряд этот, словно ножом, срезал голову человеку. На другой

стороне, на рухнувшем доме осела крыша, и кажется, будто

это просмоленное полотно, наброшенное на строящийся

этаж.

Но ничто не может сравниться по степени разрушения с той

частью кольцевой дороги, которая носит название бульвара

Мюрата. Там стоят уже не дома, а голые стены: здесь — обло

мок фасада с несколькими ступеньками лестницы, там — раз

валины, среди которых невесть как уцелело окно без стекла;

всюду бесформенные груды кирпича, шифера, щебня, откуда

виднеется вспоротый тюфяк; каша из домов, сдобренная посре

дине большой лужей крови — крови мобильного гвардейца,

которому снесло череп.

Невыразимый беспорядок. Мобильные гвардейцы прождали

два или три часа, с ружьем к ноге или лежа в ямах, вырытых

для рогаток; и вот они принимаются вышибать витрины лавок

и высаживать двери домов, чтобы укрыться от непогоды.

111

Я не хотел бы, чтобы членов правительства повесили или

расстреляли; я желал бы только одного: чтобы их приговорили

к публичному покаянию на бывшей Гревской площади и они

стояли бы там в дурацких колпаках от зари до зари. А вместо

этого я узнаю, что эти люди имеют дерзкое намерение снова

выставить свои кандидатуры на выборах!

Понедельник, 30 января.

О, какая жестокая крайность эта капитуляция; она упо

добит новое Национальное собрание тем двенадцати гражда

нам Кале *, которым пришлось с веревкой на шее выслушивать

условия Эдуарда VI! Но что возмущает меня превыше всего,

так это иезуитство, — и никогда еще ни одно слово не употреб

лялось так метко — иезуитство правителей, которые, поставив

над этим бесчестящим нас договором слово Конвенция вместо

слова Капитуляция, надеются, как злобные и трусливые мо

шенники, скрыть от Франции размеры ее бедствий и ее позора!

Забыли упомянуть Бурбаки в условиях перемирия *, которое

должно быть перемирием для всех! А пункт о вскрытии писем!

И сколько еще постыдного скрывают от нас люди, которые вели

переговоры, — но история постепенно сорвет все покровы! Ах,

неужели у француза поднялась рука подписать это? И они еще

гордятся тем, что им поручили быть тюремщиками и кормиль

цами своей собственной армии! Что ж, это на них похоже! Зна

чит, они не поняли, что эта кажущаяся мягкость — ловушка

Бисмарка? Запереть в Париже сто тысяч человек *, распущен

ных и деморализованных поражением, в условиях голода, кото