цает Сен-Виктор плаксивым голосом раздраженного ребенка. —

Гарсон, скажите, ведь это не собачина?

— Но вы уже третий раз едите здесь собачину!

— Нет, это неправда. Господин Бребан порядочный чело

век, он бы нас предупредил... Собачина, это же нечистое мясо! —

произносит он с комическим ужасом. — Конину — пожалуйста,

но собачину — ни за что!

— А я никогда еще не ел такой хорошей баранины, — гово

рит Нефцер с набитым ртом. — Вот если бы Бребан подал вам

крысятину... Мне приходилось ее есть — очень вкусно. Будто

смесь свинины с куропаткой.

Во время этого разговора Ренан, казавшийся встревожен

ным, озабоченным, бледнеет, зеленеет, бросает свой пай на стол

и выскакивает из комнаты.

— Вы знаете Винуа? — спрашивает кто-то у Дюмениля. —

Что это за человек и что он станет делать теперь?

107

— Винуа — хитрец; полагаю, что он ничего не станет де

лать... он станет жандармом!

За сим следует атака Нефцера на журнализм и журнали

стов. Он весь наливается кровью и в нескладной речи — мину

тами он словно задыхается от ярости — поносит своих собратьев

за глупость, ложь, невежество, обвиняет их в том, что они за

теяли войну, и в ее роковом исходе.

Эбрар вытаскивает из кармана листок бумаги. «Послушайте,

господа, вот письмо господина Дюдевана, мужа госпожи Санд,

где он выпрашивает орден, письмо, в котором он ссылается на

свое положение рогоносца, словно на какой-то титул. Да, гос

пода, именно рогоносца: «Мои семейные невзгоды, ставшие до

стоянием истории». Гомерический хохот служит ответом на эту

смехотворную выходку в духе господина Прюдома.

Однако серьезность положения заставляет сотрапезников

задуматься над тем, как поведут себя пруссаки по отношению

к нам. Находятся люди, полагающие, что они переправят к

себе сокровища наших музеев. Бертело говорит, что они выве

зут и промышленное оборудование. После этого заявления раз

говор переходит — уж не знаю каким путем — в большую дис

куссию о красящих веществах, о турецкой розовой, а отсюда

возвращается к исходной точке. Нефцер, вопреки общему мне

нию, утверждает, что пруссаки удивят нас своим великоду

шием и щедростью. Аминь!

Когда я выхожу от Бребана на Бульвар, слово капитуляция,

которое несколько дней назад, пожалуй, рискованно было бы

произнести, уже у всех на устах.

Среда, 25 января.

Не осталось ничего от того подъема, того лихорадочного

возбуждения, которое в последние дни отличало встречных про

хожих. Усталые и подавленные люди едва бредут под серым

небом, откуда ежесекундно падают тяжелые хлопья снега.

Больше нет места для абсурдных надежд. Длинные очереди

выстроились у лавок, торгующих единственным продуктом

питания, который еще у нас остался, — шоколадом. И можно

увидеть солдат, гордых тем, что они завоевали фунт шоколада.

Четверг, 26 января.

Снаряды падают все ближе. Видимо, заговорили новые

батареи. Ежеминутно рвется снаряд на полотне железной до

роги, а чтобы пересечь наш Бульвар, люди ползут на четве

реньках.

108

Можно наблюдать, как в умах всех и каждого совершается

болезненный сдвиг, подводящий разум к постыдной мысли

о капитуляции. Тем не менее находятся сильные люди — муж

чины и женщины, — еще готовые сопротивляться. Рассказы

вают о бедных женщинах, которые не далее как сегодня утром

кричали в очередях перед булочными: «Пусть нам еще сокра

тят паек, мы готовы вынести все, лишь бы не сдаваться!»

На Бульваре — взволнованная, бурлящая толпа.

Пятница, 27 января.

Сегодня утром я был на похоронах Реньо *. Огромное стече

ние народа. Над гробом этого молодого таланта мы плачем по

Франции. Сколь ужасно это равенство перед страшной смертью

от пушечного или ружейного выстрела, поражающего гения