Второй побег у него был удачнее: добрался до родных мест. Побывал на Тамбовщине, виделся с женой и детьми. Но пробыл дома всего одну ночь: беглого выдали сами же крестьяне. И снова Перебейнос отправился в ссылку, теперь уже приговоренный к кандалам. Но он не пал духом, неутомимо балагурил. А когда его расковали на одну ночь, то Перебейнос не упустил возможности — бежал, подбив еще пятерых.

Смотритель тюрьмы не послал за ним погони, только пригрозил: мол, попадется ему Перебейнос, так найдет свою смерть в карцере. В том же, что беглый вернется, тюремщики не сомневались.

А вот Знаур не верил этому. Ему казалось, что главное — решиться уйти из тюрьмы. А там... Временами сам собирался бежать в тайгу и найти смерть на свободе. Но когда вспоминал аул, саклю, на глаза набегали слезы. Жить, жить, чтобы только вернуться домой. Вот почему Знаур где-то в душе радовался тому, что есть на свете Пелагея. И, работая без устали, он старался угодить ей. Она наблюдала за ним и не могла нарадоваться. Ему не нужно было говорить, чем заняться. Он хозяйничал, словно в своем доме.

Соседи — мужики, вначале шутя, а потом всерьез пытались переманить его к себе, обещали хорошо кормить. Но Знаур отвечал неизменно: «Нет, жаль Пелагею».

Засучив по локоть рукава, он рубил дрова, когда с улицы донесся крик. Коротким взмахом Знаур всадил топор в чурку и прошагал к выходу, но тут из избы выбежала Пелагея и вцепилась в него.

— Уходи, слышишь, иди схоронись в избе,— умоляла она.

А он тянулся посмотреть, что там, на улице. Мужики толпой двигались по дороге. Они с остервенением били кого-то. Почуяло сердце Пелагеи беду: не

впервой ей видеть такое, и она с силой оторвала Знаур а от калитки.

— Убьют! Ступай, сказала,— сама бледная, того и гляди ударит.— Вишь, очумели мужики!

И он послушно пошел. Прежде чем скрыться в избе, оглянулся: Пелагея задвинула дубовый брус, вырвала из чурки топор и застыла у калитки.

Разъяренные мужики колотили ссыльного, кто ногами, кто палкой, и все норовили угодить по голове.

— Дай отвести душу! — орал пьяный детина, размахивая над собой топором, только что отобранным у ссыльного.

— Сунь ему снизу... Ух, ворюга! Их могила исправит...

— Раззява, бей!

Не заметила Пелагея, как подошел Знаур. У него было желание вырвать у Пелагеи топор и кинуться на мужиков, разогнать их, он ухватился за калитку, да Пелагея с трудом задержала его, прижалась к нему всем телом.

— Милый... Аль ты ошалел? Зарубят, соколик. Ишь, до чего озверели.

Мужики повалили ссыльного на землю и стали топтать ногами, будто месили глину. Покончив с ним, успокоились.

Расходились медленно, оставив ссыльного на обочине...

20

День выдался сухой. Уже с утра кони и люди изнемогали от жары. Предстоял бой за Ловчу. Накануне генерал Скобелев-младший лично провел рекогносцировку, чтобы выяснить численность неприятеля, оборонявшего город. Два артиллерийских дивизиона беспрерывно обстреливали неприятельские позиции; турецкие ложементы занимали противоположную гору. Турки на первые выстрелы не ответили, а потом не выдержали и открыли ответную канонаду. Началось с перелетов и недолетов, но вдруг два снаряда угодили рядом с первой батареей. К счастью, снаряды не разорвались.

Получив нужные сведения о турках, Скобелев приказал войскам отойти от Ловчи по дороге к Сельви, чтобы подготовиться к решающему бою. Отход прикрывался огнем орудий. Первая сотня осетинского дивизиона оставалась на аванпостах. Потребовалось послать к ним адъютанта и повторить приказ об отходе.

Командуя передовым отрядом, Скобелев лично находился на передовых позициях. Нижние чины говорили о нем с уважением: «Его благородие не кланяется турецким пулям и нам не велит». Генерал пренебрегал опасностью, только бы поднять дух своих солдат. Его присутствие выручало в самые критические моменты.

Наступил вечер. Скобелев с маленьким подвижным отрядом направился к ущелью, что перед Ловчей. Генерала предостерегали, мол, ущелье узкое и турки могут всех перебить. Но генерал резко оборвал советчиков: он решил лично осмотреть вход в ущелье.

Проезжая через лагерь, генерал то и дело останавливался, чтобы прислушаться к приглушенным голосам: войска скрытно выходили на выбранные днем позиции.

— Где командир?

— Чьи орудия?

— Стой, постромка соскочила!