— А ему что христианская, что магометанская кровь — всё едино. Ежели бы он был справедлив, то очистил бы нам берега на том же Азовском да и Черном море да и на море Балтийском, — сколь ни велика держава наша, сколь ни тесновато ей в сих пределах, а всё же жаждет выхода к сим морям. Ради промысла торгового и иного. А нам всюду преграды чинят. — И Пётр вздохнул. — Разве ж я склонен к войне? Были потехи — верно, но то потехи Марсовы ради укрепления духа, мужественности, отпора противостоящим.

— Много их, противостоящих, государь, — заметил Фёдор. — Вот и турок нам противостоять станет.

— То-то и оно, — отозвался Пётр. — А Господь тут хладен. Он ни при чём.

Подошёл родич Антоном Головин — командир Преображенского полка, тоже бывший в чести у молодого царя.

— Я к тебе, государь, с докукою. Объелись мои люди солониною, просят свежатинки.

— Где я им возьму? — развёл руками Пётр. — Вот причалим, даст Бог, и скотинки добудем.

— А я лося непуганого зрил, вот бы добыть, — вставил Фёдор.

— И я зрил. Для охоты мы плывём, токмо не на ту дичь. Вот станем под Азовом, заведём и охоту. Чай, в тех местах окромя турок и татар иная дичь есть, кою можно есть.

Все рассмеялись: государь любил и умел складно шутить.

— Ишь как ты обгорел, — заметил Фёдор, глядя на Автонома. — И борода вылезла.

— Как не обгореть да и обородатеть. Эвон, солнышко-то с неба ровно не слазит, темнит да волос тянет.

— Патрик-то Гордон с полком своим небось уж близ Азова, — сказал Пётр. — Скорым маршем двинул. Да и Шереметев с конницею, должно, уж казаков поднял. А мы ещё до Царицына не доспели. Умедлились. Да ещё оттоль переволочь.

— До нас пощупают турка, а мы его щекотать зачнём, — хохотнул Автоном.

Царский повар Ерофеев выглянул из камбуза, позвал:

— Государь-батюшка, пожалуйте ести.

— Какой я тебе батюшка, — буркнул Пётр, нехотя откачнувшись от борта, — айдате со мною трапезовать ради кумпанства. Вот и брудер Франц.

В самом деле, на длинных тонких ногах, казавшихся ещё тоньше из-за обтягивавших икры белых чулок, в щегольском цивильном камзоле, показался Лефорт.

Трапеза была почти солдатской. Пили рейнское из оловянных кружек — стекло и серебро Пётр запретил брать в дорогу.

— За здоровье государя нашего! — провозгласил Фёдор. С глухим стуком сомкнулись кружки.

— Эх, звону нет, — недовольно произнёс Лефорт. — Питье без звону пресно.

— А как питья не станет? — и Пётр подмигнул.

— Того не может быть. Что мы, турки? Без пития и виктории не одержать, — огорчился Лефорт. Он был, по выражению князя Бориса Куракина, дебошан французский, хотя родом был швейцарец, что, впрочем, было несущественно. — Вот коли возьмём Азов да поставим там гарнизоны, можно будет расслабиться и отъехать в Европу. Не для развлечения, нет, — поправился он, — для дела, для научения. Как ты на это смотришь, мингер Питер?

— Охочь давно, — отозвался Пётр, — Науке корабельной выучиться у голландцев да и мастеров-корабелов завербовать, иных искусников для заведений разных заводов. Ровно дремлем мы. Доходят до нас толчки европейские: пора-де вставать.

— Верно, государь Питер, — оживился Лефорт, — очень верно: пора просыпаться! Всего в твоём царстве в избытке, однако ж всё лежит неподъёмно.

— Интересу нет, — вмешался Фёдор, — а коли нет интересу, нужда не приспеет.

— Вот я и мыслю вытрясти сей интерес, — тряхнул головой Пётр. — Токмо трясти с натугой придётся. Подыму всех.

«И потрясёт. И подымет», — уверился про себя Фёдор, Он испытывал к своему государю и господину отнюдь не верноподданнические, а скорей отцовские чувства. Подобные тем, которые испытывают к старшему сыну, в котором воплощена вся надежда. Он готов был идти на любые лишения, претерпеть любые опасности ради него и вместе с ним. Откуда в нём столь великая непоколебимость, зрелость мысли и чувства много пожившего человека?! Его отец царь Алексей Михайлович был богомолен, степенен, чадолюбив — оставил по себе шесть дочерей и пятерых сыновей, но, признаться, звёзд с неба не хватал. И Фёдор в который раз задавал себе вопрос: откуда в Петре таковая незаурядность? Матушка его, вторая супруга царя Алексея, ни умом, ни талантами не блистала, разве что её дядька и воспитатель, боярин из новопоставленных Артамон Матвеев был человеком незаурядным, широких взглядов, что в нём заметил и оценил царь Алексей. Но то воспитатель! Талант дан от Бога, а не от воспитания. Тупицу, сколь ни бейся, в таланты не выведешь...

Так, ни к чему не придя, остался со своими мыслями. А флотилия тем временем расставалась со светлыми водами Оки и стала пересекать тёмные воды Волги. Впереди был град Нижний Новгород. Не больно-то он древен: четыре века назад основал его князь Юрий Всеволодович, да триста лет тому как приписан он к Москве. Но хорош, хорош. Эвон Часовая гора манит своим кремлём и церквами.

Оживились все на стругах: грядут высадка, торг, свежи и провиант. На берегу царя ждало письмо князя-кесаря и потешного короля Прешбургского Фридрихуса — Фёдора Юрьевича Ромодановского о делах на Москве. Пётр не помедлил с ответом: