— Куда ты, Питер? Покажи свою удаль! Кто-нибудь из них тебе уступит. Правда?

Согласился уступить Абель. Пётр не очень-то охотно взял в руки пилу: пилкой заниматься ему приходилось нечасто. Он предпочитал топор, которым владел свободно. Но со всех сторон неслось:

— Давай, Питер, давай!

— Покажи нам русскую сноровку!

— Поглядим, как у вас там пилят!

Пила была толстовата, а бревно суровато. Оттого она то и дело застревала в пропиле. Пётр ожесточённо дёргал её, рискуя оторвать ручку, опилки летели в лицо. Чем глубже вгрызалась пила, тем сильней становилось сопротивление дерева. Но вот оно стало ослабевать. Пила пошла ровней.

Пётр искоса глянул на своих соперников. Ханс явно отставал, но Виллем, похоже, опережал его, и Пётр поднажал. Опилки жёлтым веером летели из-под зубьев.

Трах! Как-то неожиданно отломок упал.

Пётр распрямился. Ханс всё ещё пилил, у Виллема дело шло к концу.

— Ай да Питер!

— Победил московитский медведь!

— Чего уж удивляться, звон какой огромный.

— В плечах узковат, а силища-то, силища!

Только теперь он почувствовал, как велико было напряжение, оно отдавалось во всём теле ноющей болью. Ну что ж, всё оставляет след, даже сон.

Его обступили, хлопали по спине, по плечам, кто-то поднёс ему кружку эля. Кружка была большая, наверно на полторы пинты, но Пётр мигом осушил её.

— Эдак, эдак!

— Молодец Пётр!

— Пьёт — как пилит!

Он чувствовал себя среди своих и удовлетворённо хмыкал. В самом деле, чего ещё надо? Была бы вот такая усталость от работы рядом с простыми людьми, чувство удовлетворения, граничащее с радостью победы, когда он не чувствовал раздвоенности между плотником Питером и великим государем и князем всея Руси Петром Алексеевичем Первым.

Сколько ему ещё оставаться Петром Михайловым? Как хорошо им быть. Если бы потентаты испытали бы себя в роли простого труженика, нарастили бы на руках мозоли, пожили бы вместе с простым людом, насколько богаче были бы они, насколько ближе стал бы для них свой народ и его нужды, насколько легче давалось бы им правление. Они бы научились познавать истинную цену человекам, меряя её не по льстивым словам, а по заслугам...

Всё это вставало перед ним отчётливей, чем прежде. И он, как это ни странно, со стеснённым сердцем думал о том, что вот уже скоро, наверное, скоро пройдёт эта короткая полоса в его жизни, и придётся снова становиться великим государем и снова жить в напряжении этого величия, снова обряжаться в стесняющие его одежды из золочёного сукна. А ведь как свободно чувствовал он себя в красной куртке и холщовых штанах плотника!

Да, всё рано или поздно кончается. И однажды вечером, когда он возвратился со своего урока и когда мастер ван дер Хольст удостоил его похвалы за хорошо выполненную работу, Геррит Кист встретил его словами:

— А к тебе, Питер, человек из Амстердама. Я его пустил в твою комнату, ты не против?

Пётр кивнул. Это был Пётр Шафиров, тайный секретарь Фёдора Головина.

Пётр плотно притворил за собой дверь.

— Ну? Говори.

Предосторожности были излишни: они говорили по-русски, и их никто не мог понять.

— Ваше царское величество, господа послы призывают вас в Амстердам. Явилась государственная надобность, мол без вашего присутствия никак не можно.

Пётр досадливо поморщился:

— Ладно. Пущай обождут. Передай: завтра-послезавтра буду. Не горит небось.

— Не могу знать, великий государь. Пламени не видать было.

Пётр рассмеялся:

— Да ты шутник изрядный. Вот окончу тут, тогда и явлюсь.

Подошла к концу первая неделя его пребывания в Саардаме. Он, разумеется, был опознан: шила в мешке не утаишь. А приметы русского царя переходили из уст в уста, уже было известно, что он обретается где-то в Голландии, уже и его характерные приметы обсуждались: огромный рост, бородавка на щеке, нервный тик. Точь-в-точь плотник Питер!

Скрываться стало невозможно — на него уж рукой показали. А с некоторых пор за ним увязались мальчишки, желая, видно, чтобы он обратил ни них внимание, а то и одарил их чем-нибудь. А он не обращал внимания и ничем их не одаривал. И тогда они стали его дразнить: экая досада, этот русский дядька отмахивается от них как от мух. Они швыряли в него чем попало, а однажды камень чуть не угодил ему в лицо.

Пётр пожаловался ван дер Хольсту, а тот бургомистру. Объявление было вывешено на дверях магистрата. Оно гласило:

«...узнав с прискорбием, что дерзкие мальчишки осмелились бросать камнями и разной дрянью в некоторых знатных особ-иностранцев, строжайше запрещаем это всем и каждому под угрозой строгого наказания...»

Узнав от Геррита об этом, Пётр усмехнулся: кому придёт в голову ловить мальчишек и драть их за вихры или пороть по голой заднице? Хочешь не хочешь, а надо было убираться из Саардама — за ним следовала уже толпа. Да и отношение на верфи стало иным: не было той простоты, того запанибратства, которое отличало плотников. Его сменила какая-то натянутость, даже настороженность.