— Да-да, в повседневных трудах, — подтвердил ему Виниус. — Государь наш не знает ни минуты покою. Слышно, отладили фрегат по тамошней науке. Должно, уже спустили на воду.

Лев же Нарышкин в ответ на вопросы надменно молчал. Более всего ему придавало весу то, что его племянник, сын его покойной сестрицы Натальи Кирилловны, царицы, есть царь и самодержавный государь всея Руси. И он, Лев Нарышкин, его волею оставлен править государством сообща с королём Фридрихусом, который больше по карательной части. Павел Шафиров был его подначальным, мелкой сошкой, да к тому же окрещенец, из жидов. А жиды, известно, племя отверженное и бесправное. Сей же Павел по хитроумию своему обратился в православие. Но небось в душе-то, в душе всё ещё последует законам Моисея. И мирволить ему, как мирволит Фёдор Головин, он не собирается, равно и входить в какие-то беседы.

Павел, однако, не набивался. В самом деле: какую-то малую часть его души занимала вера отцов. А вообще-то довольно с давних пор он во всех своих верах был поколеблен.

Еврейский бог — ха! — вещал Моисею из горящих кустов неопалимой купины. Похоже, после этого он совершенно устранился от участия в судьбе своего избранного народа. Народ этот выносил великие муки по воле этого самого Яхве. А он закрыл свои будто бы всевидящие глаза.

Время от времени Павел захаживал в потаённую синагогу для душеполезных бесед с исправлявшим должность раввина реб Залманом.

— Ну скажи на милость, Залман, куда смотрит Яхве?

— Куда надо, туда и смотрит, — уклончиво отвечал реб Залман, в святом крещении Захарий Петрович. — А что?

— Как «а что»?! — взрывался Павел, бывший Поэль. — Что претерпел народ Книги?! Какие унижения, какие пытки и смертоубийства! За что-о? Уж не за то ли, что иерусалимские первосвященники вкупе с чернью требовали от Пилата: распни его! Распни Иисуса, который был, оказывается, сыном Божиим, мошиахом-мессией, а они этого не распознали, Яхве им не нашептал?

— Откуда мне знать? — простодушно отвечал реб Залман. — Простому человеку недоступны тайны Всевышнего.

— Но ты же не простой человек, ты служитель Божий. Тебе-то должно быть всё открыто.

— О-хо-хо, — вздыхал реб Залман, — если бы он открыл мне свои намерения или хотя бы посоветовался со мной, я бы дал бы ему дельный совет: собрать весь народ рассеяния на Земле обетованной, дать нам потрудиться на ней и сбирать её плоды.

— Ну а православный Бог, возносишь ли ты ему свои молитвы, откликается ли он на них?

— Вознесу, как не возносить. Христос ведь тоже наш человек, ему, по моим понятиям, молиться надо. Да и все святые и все апостолы тоже наши люди.

— Да и христианство — ветвь иудаизма, — поддакивал Павел. — Только христиане всех толков не хотят этого признавать. Не хотят — и всё тут. Ну так как — отозвался ли Христос либо Саваоф на твои молитвы, на твои просьбы?

— Молчит он, как и Яхве, — недовольно пробурчал реб Залман. — Видно, я для них остаюсь отверженным и в новой вере, в их вере.

— В том-то и дело, — ехидно заключал Павел, — человек остаётся для них Вседержателем, человеком, кому бы он ни молился. Ибо, как утверждает Священное Писание, Пятикнижие, Бог создал человека по образу и подобию своему.

— Так оно, так, — со вздохом соглашался реб Залман. Он давно уже понял, что всякие споры на богословские темы бесплодны, потому что высшая истина сокрыта от людей непроницаемой завесой. Понял он, что спорить с Павлом Шафировым тоже бесполезно, потому что он человек высокого ума и знаний и уже давно сомневается во всех истинах, которые проповедуют мировые религии, и своих сомнений в бытии богов не скрывает от единоверцев, от своих. Однако вот его взяли на службу в Посольский приказ, там он пользуется славой учёного человека, как и его сын Пётр, которого, как говорят, приветил сам великий государь. В милости он и у первого государева советника Фёдора Алексеевича Головина, благодетеля Шафирова.

Павел давно утверждает, что Бог един и что имя ему Вселенский Разум. Ибо никакое существо, как бы могущественно оно ни было, не могло создать столь вёрткое многообразие живой и неживой природы: комара и льва, кита и слона, муравья и корову, лебеду и ячмень, дуб и яблоню, песок и золото... Бога создали люди, да люди, первые сказочники на земле, — утверждал богохульник Павел. Они не умели объяснить всё сущее вокруг них: грозу, землетрясения, ураган, птичий полёт, поведение пчёл. Надо ли доискиваться до первопричины? Всё-де от Бога. А они объявили себя его служителями. Несите нам дары для него, дабы его умилостивить.

И мы станем обращать к нему ваши просьбы, назовём их молениями. И они стали жить припеваючи на этих — Божьих — хлебах. Это давало им не только пищу, но и власть: ведь они, жрецы, якобы общаются с Высшим Существом.

Вот так он высказывался, этот богохульник. Все ждали, что Бог его разразит. Но Бог безмолвствовал. Более того: Павла Шафирова повысили в должности, и он получил награждение и прибавку к жалованью. Он же среди своих продолжал ораторствовать. Одни затыкали уши, другие же орали на него и топали ногами, третьи кивали головой...