Слабый свет, проникающий в крошечное оконце, еле освещает фигуры наших матросов, скорчившихся на сыром полу. Многие из них сошли с корабля полуодетыми, так как, воспользовавшись остановкой, постирали свое платье.

Я еще до сих пор не пришел в себя как следует и жду пробуждения Хуана Росы, чтобы поговорить с ним о случившемся. Наконец мой товарищ открывает глаза. Мне жаль его: какие бы страшные сны ему ни виделись, действительность будет еще страшнее.

– Ну, Франческо, – говорит он, со стоном разминая онемевшие члены, – как ты думаешь, что сделают с нами эти собаки-португальцы?

Темная, не замеченная мной до сих пор фигура поднимается рядом с Хуаном, кутаясь в ветхие отвратительные лохмотья.

– Ты спрашиваешь, что с нами сделают? – говорит этот несчастный хриплым голосом. – Я могу вам это сказать в точности. Нас сегодня или завтра отправят на сахарные плантации, мы там заболеем лихорадкой и сдохнем, как собаки. Только дикари, вывезенные из Гвинеи, могут переносить этот каторжный труд и адский климат. Если же мы захотим убежать, на нас будут охотиться с бульдогами, так как рабочие руки здесь очень дороги. Для острастки нас опять на два-три дня бросят в тюрьму, а затем переведут на плантации. Но что вы натворили, за что вас постигла такая суровая кара?

Все наши товарищи, проснувшись, приподнялись уже с пола и с ужасом прислушивались к его словам.

– Что мы сделали? – с горечью переспросил наш матрос, португалец Жуан Баллу, – Мы только что западным путем вернулись от берегов Индии и Катая. Мы открыли чудесные острова, окруженные прекрасными водами океана, где никогда не бывает бурь. Мы видели в устьях тамошних рек золотой песок и не набрали его в достаточном количестве только потому, что адмирал наш поспешил вернуться порадовать этой вестью испанских государей.

При известии о золоте человек в лохмотьях прищелкнул языком. Когда Жуан Баллу прервал на минуту свой рассказ, он со смехом хлопнул его по плечу.

– Понимаю, – сказал он, – и, как по книжке, могу вам рассказать, что было дальше. Добравшись до Азоров, вы встретили купеческое судно и, прельстившись богатой добычей, напали на него. Но сейчас купцы вооружены до зубов, и поэтому теперь вы сидите на земляном полу.

– О боже! – воскликнул Родриго Диас. – Мы не сделали ничего такого, о чем вы рассказываете. Все свои пушки мы оставили в крепости, которую построили из обломков флагманского корабля на острове Эспаньола.

– Все это очень хорошо, – сказал человек в лохмотьях, – но не будь я Васко-Нуньес Бальбоа [68] если я понимаю, почему же, наконец, вы очутились в этом каземате. Для меня это дело привычное, ибо за свою недолгую жизнь я познакомился почти со всеми тюрьмами Испании и Португалии. И это совсем не потому, что я убийца или грабитель, – я просто бедный дворянин и, часто занимая деньги, редко их возвращаю. Я семь раз бежал из тюрьмы и сейчас ломаю себе голову над тем, как это сделать в восьмой. Если вы не дураки и не трусы, мы подумаем над этим вместе.

– Мы верим в то, что вы не грабитель и не убийца, – отозвался Родриго Диас, – но по законам нашей страны несостоятельных должников обычно бросают в тюрьмы. Мы же действительно ни в чем не повинны, и я надеюсь, что адмирал добьется того, чтобы нас освободили.

– Ну, рассказывайте дальше, – сказал человек, назвавшийся Васко-Нуньесом Бальбоа. – Не за то же вас засадили, что вы построили крепость на острове Эспаньола?

Родриго Диас рассказал ему, как мы, по обету, данному во время бури, сошли на берег в одежде кающихся и, найдя свободное от зарослей место, остановились здесь, чтобы помолиться. Он пояснил, как неожиданно нас окружили португальцы на конях и копьями погнали, как стадо баранов, так как у нас в руках были только четки и молитвенники.

– Это здорово! – сказал Васко-Нуньес Бальбоа. – И вы надеетесь, что адмирал будет пытаться вас освободить? Он, вероятно, сам рад, что унес целой свою шкуру.

За три дня к нам дважды заходил тюремщик, приносивший воду и вареные бобы, которые здесь на острове беднякам заменяли хлеб.

На рассвете четвертого дня загремели засовы нашей двери, но мы не ждали ничего доброго от посещения тюремщика. К нашему удивлению, вслед за ним вошли трое синьоров в шляпах с перьями, сопровождаемые писцом. Синьоры, видимо, не выспались и имели сердитый вид. Сторож с ведром в руке вышел в соседнюю камеру.

Один из господ, взяв бумагу из рук писца и развернув ее, начал выкликать нас по имени. Одиннадцать матросов вышли на середину камеры.

Мы не знали, чем вызвано это посещение, и с опаской поглядывали друг на друга.

– Губернатор острова, его милость синьор Кастаньеда, проверив корабельные и иные документы судна, на котором вы прибыли, милостиво соизволяет отпустить вас на свободу сегодня же, двадцать второго февраля 1493 года, – важно сказал синьор с бумагой.

В эту минуту наш новый знакомый поспешно выступил на середину камеры.