— Флип, дай ему воды, — распорядился палач.

Один из подмастерьев, кряжистый молодой парень с чуть раскосыми глазами, зачерпнул глиняной плошкой из стоящей в углу бочки и поднёс посудину к лицу Серёжки.

— Ну, пей.

Первый глоток мутным тёплым комом прокатился в желудок. За ним второй, третий. Затхлая подвальная вода была для Серёжки сейчас слаще компота. Из мальчишки непроизвольно выдался облегчённый выдох.

— Теперь говори! — потребовал Бодак, когда Флип с пустой плошкой отошел в сторону.

— Говорю, — согласно кивнул головой Серёжка. — А дракошка-то — улетел!

И теперь улыбнулся широко, во весь рот, словно получал почётную грамоту за победу в турнире по самбо.

— Щенок!

Удар в живот пробил бы пресс, наверное, и взрослому мужику, что уж говорить о мальчишке. Несколько мгновений Серёжка беспомощно хватал ртом воздух. Потом закашлялся. А, отдышавшись, прохрипел:

— Я — не щенок! Я — волчонок!

И снова нагло улыбнулся.

— Сопляк!

Бодак ладонью наотмашь ударил мальчишку ладонью по лицу. Серёжка даже не пытался отвернуться: всё равно, когда руки связаны, лица не спрячешь. Голова беспомощно качнулась в сторону. Бодак ударил ещё раз, потом ещё. Из разбитого носа потекла кровь. "Только бы не заорать!" — вертелось в голове у Серёжки. Перед глазами мелькали звёзды, в ушах звенело. А потом вдруг сразу — ничего. Ни звёзд, ни звона, ни боли, ни солёного вкуса крови во рту. Только тишина и темнота.

— Достаточно, брат Бодак, — хладнокровно заметил отец Сучапарек, заметив, что тело мальчишки безвольно обвисло.

Палач, тяжело дыша, остановился. Сгрёб длинные мальчишкины волосы заляпаной в крови ладонью, поднял бессильно упавшую на грудь голову.

— Живой, отец Сучапарек! Живучий, наглец.

— Очень хорошо, — голос Верховного Инквизитра Толы по-прежнему не выражал никаких эмоций. — Но на сегодня, брат Бодак, с него достаточно.

— Как угодно, отец мой, — палач с поклоном отошел в сторону. Расторопный Флип, давно зачерпнувший из бочки ведёрко воды, окатил мальчишку с головы до ног.

— Не мне угодно, брат Бодак, — наставительно произнёс Сучапарек, — а в соответствии с регламентом сегодня было лишь увещевание. Теперь нужно остановить кровотечение и отвести его в камеру. Слышишь, волчонок, у тебя есть почти целый день, чтобы раскаяться и рассказать нам всё о своих сообщниках.

— Ничего я вам не расскажу, — просипел мальчишка.

— Расскажешь, как миленький всё расскажешь, — почти ласково пообещал Бодак. — Здесь у меня все говорят. Всем языки развязываю.

— Все говорят, а я не стану, — упрямо выдавил Сережка.

— Заговоришь, никуда не денешься.

— Довольно, — прервал спор Верховный Инквизитор. Ещё не хватало препираться с преступником, тем более — с малышом. Воображает себя героем — пусть воображает. До первого кнута. Но — по регламенту.

— Отведите его в камеру. Пусть подумает над своей участью. Пока ещё её можно облегчить, но скоро будет поздно, слишком поздно.

Отворотив противно скрипнувшую дверь, отец Сучапарек покинул пытошную. Следом вышел и отец Бодак. Остался только Серёжка и двое подмастерьев: Флип и молчаливый пожилой коротышка.

— Слышь, дурачок, ты откуда взялся такой непуганный? — поинтересовался Флип, ослабляя верёвку. Казалось бы, должно было стать легче, но Серёжка уже знал: первое время будет ещё больнее. И действительно, боль огненным клинком полоснула по плечам, на глаза навернули слёзы. Мальчик едва удержался от крика. Хорошо хоть, перетерпеть нужно было только первый приступ, дальше уже легче.

— Откуда взялся, говорю? — продолжал расспрашивать подмастерье, распутывая узлы. Получалось у него не слишком быстро — с зеленым палачом со Двора Боли не сравнить. Серёжка присел на корточки — ноги отказывались держать. Ничего, сейчас он немного передохнёт и сам дойдёт до камеры. Тут всего-то несколько метров.

Пускай эти не думают, что ему больно и страшно. Хотя бы потому, что ему на самом деле больно и страшно. И даже не просто страшно, а очень страшно. Только не показывать же это всем подряд, легче-то всё равно не станет. А уж особенно не хотелось, чтобы его страх увидели эти живодёры.