— Чего молчишь, язык, что ли, проглотил? — раздраженно произнёс Флип. Он наконец-то справился с верёвкой и теперь присел рядом, чтобы снять оковы с Серёжкиных ног.

В ответ надо бы было высунуть язык и показать чересчур говорливому помощнику палача, что говорить Серёжка может, только не желает. Вот только глупо. Двинет дядька снизу в челюсть, среагировать не успеешь, так язык можно до крови прикусить. Больно до ужаса. Одно дело допрос, там боль приходилось терпеть за дело. А тут за что? За глупый выпендрёжь? Доказывать Флипу мальчишке было нечего. Он просто проворчал:

— Хочу и молчу.

За такое подмастерье максимум мог отвесить затрещину. Мелочь. Конечно, лучше бы без этого, но, в самом деле, с какой стати нужно вести себя с палачами вежливо?

Но обошлось и без затрещины. Мужчина справился, наконец, с оковами, тяжело распрямился и произнёс:

— Ну и дурак. Раньше надо было молчать?

— Когда — раньше? — хмуро полюбопытствовал Серёжка.

— Тогда. "Все говорят, а я не стану", — передразнил Флип. — Ишь, какой выискался.

— Какой есть.

— А есть — дурной. Точно, Хусс?

— Трепло, — мрачно прокомментировал молчаливый подмастерье. — Он дурак, а ты — трепло. Тебе-то какая разница?

— Жалко дурака, — ответил Флип, и мальчишка почувствовал, что тот не врёт: ему и вправду было жалко Серёжку. Только самому Серёжке жалость от палачей была не нужна. — Он же сам не понимает, что натворил.

— Ну, объясни, коли такой добряк, — пожал плечами Хусс.

— И объясню. Слушай малыш, казнить тебя, конечно, всё равно казнят. Без этого никак нельзя. Дракона отпустить — не графу в жаркое плюнуть, это не прощается. Но, если будешь вести себя хорошо, то тебя просто казнят, и только. А если будешь господина Верховного Инквизитора злить… Плохо тебе будет.

— А что, мне сейчас хорошо? — невинным голосом поинтересовался Серёжка, вставая на ноги.

— Вот дурной, — развёл руками Флип. — Сейчас — это так, ерунда, даже не пытка. Будешь умным, так ерундой и отделаешься. Ну, всыплют тебе слегка плетей или на дыбе вздёрнут пару раз. Плохо, конечно, только это, честно говоря, тоже за пытку не считается. А вот если господина Верховного Инквизитора разозлить, то он может приказать пытать тебя по-настоящему. Хотя и не принято детей пытать…

— Ага, добрые вы тут прям, как крокодилы…

— Кто? — изумился помощник палача. Серёжка хихикнул. Конечно, откуда Флипу знать про крокодилов. Они ж в тропиках водятся, а до зоопарков в этом мире не доросли и ещё не скоро дорастут. — Какие такие крокодилы?

— Неважно. Доброта из вас так и прёт. Не пытка, да? Сами бы попробовали.

Подмастерье довольно осклабился.

— А мне нечего пробовать, я дракона не выпускал.

Мальчишка опустив лохматую голову, молчал. Флип хотел сказать ещё что-то, но тут со скрипом отворилась дверь, и вошел стражник.

— Давай сюда щенка.

Серёжка вскинул голову, зло сверкнув глазами.

— Я — не щенок. Я — волчонок.

— Ну, что скажешь? — приподнялся на локте Олх, когда Бараса вошел в комнату.

— Не знаю, какие они бойцы, но высокого взять в капитаны был бы счастлив любой граф. А будь бы у Толиники король, так и королевским капитаном мог бы служить.

— А если яснее? — Скаут пружинисто сел. В полуорке всколыхнулось любопытство: Бараса, как большинство воинов, на похвалы был скуповат. Если новый союзник произвёл на него столь сильное впечатление, значит, и впрямь произошло что-то необычное. Хотя, чему удивляться? Драу в товарищах, мальчишка, который по ночам драконов выпускает, в подопечных. Мягко говоря, странно ожидать от новых знакомцев повадок мирных обывателей. И даже поведения простых наёмников ожидать странно. Такие люди просто обязаны скрывать тайну. Может, не великую, а так, средних размеров… С пару Даков величиной.

— Яснее? Они хотят с нашей помощью взять штурмом сначала башню Нурлакатама, а потом и Вальдский замок.

— Башню — почему бы и нет. Откровенно говоря, руки чешутся свернуть шею этому ублюдку, укравшему малышку. Но нападать на гнездо инквизиторов — безумие. По правде говоря, предлагая им помощь, я об этом не думал. Неужели они настолько обезумели?

— Они настолько хотят спасти своего мальчишку, — Бараса опустился на табурет.