Так что пока приходилось полагаться только на скорость. Попадавшиеся на пути деревеньки проезжали не снижая скорости, распугивая гулявших по улицам кур, уток и гусей. Сворачивать с дороги пока не рисковали: слишком легко было попасть в трясину. Да если и вовремя заметишь очередное болото, неизвестно сколько времени уйдёт на то, чтобы найти нормальный путь в объезд.

Мирон чувствовал, что есть и ещё одна причина избегать остановки. Слишком много противоречий накопилось в отряде. Нижниченко очень хорошо помнил, как зло прищурился зеленошкурый Олх, глядя на поднимавшего решетку Балиса. Да и сам Балис хорош. Неужели это заросшее серой шерстью трёхметровое чудовище, куда больше похожее на гориллу, чем на человека, было когда-то шустрым мальчишкой, вместе с которым Мирон облазил все скалы вокруг Севастополя? А если и так… Мог бы рассказать.

Ксенофобом, а проще говоря — человеком, враждебно относящемся к тем, кто на него не похож, генерал Нижниченко никогда себя не считал. За шесть лет, которые он проработал в тесном контакте с Интерполом, у него ни разу не возникло столкновений на расовой или национальной почве. Усвоенное в детстве в интернациональном Севастополе правило: "не надо распинаться в любви, надо просто уважать", осечки не давало.

Уж Балису ли не знать, что Нижниченко характер и поступки важнее формальной принадлежности к человеческому роду. Да хоть бы посмотрел на то, как сложились у него отношения с Наромартом. Зачем было ломать комедию после слов архимага в изонистском убежище? Выходит, не доверял? Вот тебе и старый друг.

От таких мыслей на душе становилось тоскливо и лишь то, что пока продолжается скачка отношения выяснять невозможно, приносило небольшое облегчение. Мирон знал, что облегчение это временное и фальшивое, вроде кайфа, который поначалу даёт наркотик, но не мог найти в себе силы, чтобы начать разговор, который расставит точки над и. Пусть хоть немного попозже.

И когда вдруг Наромарт осадил лошадь и громко воскликнул:

— Нужно остановится!

То внутри у Нижниченко словно разорвалась туго натянутая струна. Профессиональный аналитик не мог не понимать, что сейчас произойдёт раскол, и не видел никакой возможности хоть как-то смягчить ситуацию. Ничего лучше мирного разъезда в разные стороны с последующим выживанием по принципу "каждый за себя" не вырисовывалось. И совершенно непонятно было, с кем вместе в этой ситуации окажется сам Мирон. В лучшем случае вместе с теми, с кем пришел в этот мир. А могло получиться и так, что даже Сашки с ним не останется.

— В чём дело? — недовольно отозвался монументальный Олх, затормозивший своего скакуна столь резко, что тот чуть не рухнул под тяжёлым всадником.

— Я должен посмотреть больного, — спокойно пояснил чёрный эльф. — Здесь безопасно.

Действительно сейчас беглецы находились в узкой лощине между двумя холмами, склоны которых густо заросли кустами боярышника и можжевельника.

— Глид, следи за дорогой впереди. Бараса — сзади, — коротко отдал распоряжения полуогр. Воины без лишних слов отделились от основного отряда.

Балис сразу похромал в кусты, переодеваться. Ехать на лошади в разошедшихся по швам штанах было ещё как-то возможно, но стоять или идти — только поддерживая пояс.

Тем временем ящер бережно снял с лошади завёрнутого в плащ Серёжку. Мальчишка на это никак не отреагировал, слишком в глубокое забытье погрузили его молитвы Наромарта.

— Положи вот там, — эльф указал сауриалу на небольшой пятачок травы на обочине, где кусты немного отступали от дороги. — И, пожалуйста, все отойдите немного подальше. Ремесло врача требует сосредоточенности. Не надо стоять у меня за плечами.

— Не будем, — заверил Теокл. — Мы понимаем.

— Я — тоже целитель, — заметила Соти. — Если ты согласен принять мою помощь…

— Конечно, — с непривычной суетливой торопливостью согласился тёмный эльф. — Но остальные пусть отойдут.

Шипучка осторожно положил мальчика на траву. Наромарт и изонистка склонились над ребёнком.

Вернулся Балис. Сделал несколько шагов в строну хлопочущих над Серёжкой целителей и неуверенно становился. Он словно заново переживал смерть Кристинки. И это было даже страшнее и тяжелее, чем в первый раз, потому что теперь он знал, каково это — когда на твоих глазах умирает дорогой тебе ребёнок. Не сорваться помогала только надежда. Надежда на то, что у сказочного эльфа получится лучше, чем у вильнюсских врачей.

Не говоря ни слова, он вернулся обратно, к отъехавшим в сторону остальным путникам. Остановил взгляд на ящере, всю дорогу бежавшем рядом с лошадями. Чтобы хоть как-то отвлечь себя от тревоги за Серёжку, Балис обратился к новому спутнику:

— Сильно устал?

Ящер отрицательно мотнул головой и издал короткое противное шипение.

— До вечера протянешь?

На сей раз последовал утвердительный кивок.

Гаяускас вздохнул. Хотелось расспросить незнакомца о многом, только вот общаться в режиме да-нет оказалось трудновато. А Наромарту, владевшему шипящим языком, сейчас было не до посторонних разговоров.

Повисло молчание. Нижниченко почувствовал, что ситуация становится взрывоопасной.

— Переговорим? — предложил он Балису, слезая с лошади.

— Переговорим, — кивнул отставной капитан.

Провожаемые испытующими взглядами Льют, Йеми и Олха и откровенно любопытными взглядами детей, друзья отошли немного в сторону.

— Хочешь спросить про то, как я поднял решетку? — спросил Гаяускас. И, не дожидаясь ответа, продолжил. — Честно, сам не знаю. Этого не может быть, но было… Получается, не человек я… Чугайстр какой-то карпатский.