— Тоскливо, да? Ничего, привыкнешь. Здесь туман шесть месяцев в году.

— Тоскливо, это ты верно сказал. Так и в море бывало. Знаешь, иной раз плывем и даже воды не видим; только слышно, как она бьется о корпус. Потом, когда покажется, что берег близко, трубим в рог и ждем. Никто не откликается… Плывем дальше… Потом опять трубим и трубим… Опять не откликаются. А там уж стемнеет, Холодно… Так и блуждаем часами. Потом, наконец, с берега ответит другой рог. Прямо гора с плеч! Правим на звук, плывем тихо, мерим глубину — как бы не сесть на мель. Становятся слышны голоса. С берега нам кричат, какое это селение. Сколько раз бывало — не наше, и приходилось поворачивать и плыть в другую сторону. Но уж когда приплывали в свою гавань и приставали, не наскочив на камни, вот была радость, Выпрыгнем на землю, бросим лодку, как есть, и бегом по домам, а там огоньки горят, нас-то ведь ждут. Микеле кричит: «Что б вам всем пусто было! Сейчас же вернитесь помогать!», — но мы ходу, только пятки сверкают… — Сперанца на минуту умолкла, потом прибавила вполголоса: — Хотя я почти всегда возвращалась. Подтянуть да зачалить лодку недолго, а больше и делать нечего — не мыть же ее в такой туман. Но Микеле уже старый, ему это труднее, чем нам. Нехорошо было оставлять его одного.

Таго остановился и опустил сумки на землю. Он закурил, потом неожиданно взял Сперанцу за руки, повернул их ладонями кверху и провел по ним пальцем.

— Не очень-то тебя жалели, Спере, родственники в Романье. Руки у тебя такие, что сразу видно, работала не на шутку. Сколько тебе лет, Спере? Двенадцать, кажется?

— Скоро тринадцать.

Таго глубоко затянулся и выпустил дым изо рта, потом с силой, так, что Сперанца пригнулась, положил ей руку на плечо.

— Посидим здесь минутку.

Сперанца молча села. Трава была мокрая и жесткая, и девочка подумала, что ей были бы здесь очень кстати прочные полотняные штаны, которые она носила на море. Таго сел возле нее.

— Я тебе должен кое-что сказать, Спере. Думаю, ты меня поймешь, Я был меньше тебя, когда спознался с голодом. Ты никогда не голодала, и дай бог, чтобы тебе никогда не пришлось голодать. А я вот голодал, да так, что все нутро выворачивало. Тогда еще дедушка был там, в сумасшедшем доме, и я его не знал. Отец время от времени приходил домой и приносил немного рыбы или водяную курочку. Когда он приходил, мы ужинали. Когда не приходил — зубы на полку. Нас было четверо ребят; и я — самый старший. Женщина, которая тогда жила с моим отцом, бывало, часами стояла на пороге хибарки и ждала. Глаза у нее становились все больше и мрачнее, лицо пожелтело, Она никогда не говорила с нами. Только когда отец возвращался, они оба кричали и он ее бил. Однажды она ушла и вернулась только к вечеру. Это было в первый раз. Потом она все чаще стала где-то пропадать по целым дням. Домой она приходила с хлебом и фруктами и все смотрела на нас, пока мы ели, а глаза у нее блестели, как в лихорадке. Когда отец погиб, она сложила в мешок свои пожитки, взвалила его на плечи, взяла на руки самого маленького, позвала двух других, которые с обеих сторон уцепились за юбку — это были ее дети, — и ушла, спросив у меня, пойду я с ней или останусь. Я остался. И больше ее никогда не видел. Говорят, она живет с одним объездчиком, который ее бьет, как бил мой отец, но кормит — и ее, и детей. Несколько месяцев я жил один в хибарке. Дедушка Джузеппе тогда еще не вернулся, и у меня никого не было. Дня через два после того, как ушла моя мачеха, я вышел из дому и болотом добрался до «хуторов». В одном из них я наворовал кукурузы, сварил ее и поел. Я возвращался на то же место несколько дней подряд, и в конце концов меня поймали. Били так, что у меня вот здесь, — он показал на плечо, — до сих пор есть отметина, а в первые дни я не мог двинуть рукой. Потом я пришел к тому крестьянину, который меня избил, и сказал ему: «Вы правы, потому что это ваше добро, а воровать нельзя. Но я хочу есть». Тогда он взял меня на работу. Я работал весь день за миску поленты, а к ночи удирал с сеновала и шел на болото, чтобы хоть поспать в своей хибарке. Как-то вечером я еще издали увидал над ней дымок и прямо глазам своим не поверил. Вот, думаю, чудеса. Прихожу, а там какой-то старик — это был дедушка. Он не позволил мне больше ходить на ферму, а вместо того научил меня охотиться. Так мы и жили много лет: охотились да ставили капканы. Когда мы приходили в селение, на нас люди пальцами показывали; «Мори…» А потом шептались у нас за спиной о дедушке, о моем отце, о мачехе. У меня от этого всегда такая горечь была — полон рот желчи. Но я молчал. Я так долго молчал, Спере, для того, чтобы когда-нибудь сказать все разом и без лишних слов. Этот день еще не наступил, но он не за горами. Со временем — я был тогда уже взрослым парнем — я нашел себе товарищей, и теперь больше не занимаюсь браконьерством, а работаю вместе с ними на осушке болота и вечерами читаю. Все это я к тому говорю, что, в сущности, ты, девочка, начинаешь жизнь все-таки в лучших условиях, чем я, и если я выдержал, выдержишь и ты. Твой дед и бабушка состарились, Спере, а после смерти Берто стали и вовсе плохи. Минга иногда заговаривается, а дядя Цван… Этот всю жизнь ничего путного не говорил. Одиноко тебе будет с ними в этой глуши; покажется, что затерялась в таком вот тумане, Здесь в рог не затрубишь, чтобы откликнулись с берега. Но здесь я, и ко мне ты всегда сможешь прийти. Было бы жаль, если бы ты не пришла когда надо.

Он вскочил на ноги. Поднялась и Сперанца. Его слова не ободрили ее, ей стало еще тоскливее.

Они молча двинулись дальше. Темнота все сгущалась. Наконец они подошли к болоту, и Таго решил перейти его вброд, чтобы сократить путь.

— Обожди. Я тебя перенесу, а то промочишь ноги с непривычки, ничего не видно.

Он снял ботинки и засучил штаны; потом взял вещи Сперанцы и вошел в воду. Сперанца ждала, прислушиваясь к удаляющемуся плеску и озираясь в темноте. Вдруг где-то совсем рядом раздался резкий крик.

И сразу же послышался голос Таго:

— Не бойся, Спере. Это филин.

Голос звучал как будто радом. И в самом деле, тут же опять показался силуэт Таго, и Сперанца опрометью сбежала с дамбы ему навстречу.

Когда он ее поднял, чтобы перенести через болото, Сперанца положила ему голову на плечо и вдруг почувствовала себя спокойной.

Сперанца, проснувшись, огляделась вокруг.

В тусклом свете, сочившемся из маленького окошка у нее над головой, были видны трухлявые косые балки, связка чесноку на стене и паутина во всех углах. Сперанца с недоумением смотрела на все это, потом вспомнила, где она, и вскочила на ноги.

Она быстро натянула штаны, накинула шерстяную кофточку и босиком вышла из чулана.

В кухне никого не было. Очаг был холодный, а дверь распахнута настежь. За порогом все тонуло в море тумана. Нельзя было даже понять, который час.

Сперанца вышла, покружила по гумну, но никого не увидела. Вокруг стояла мертвая тишина.

Девочка нашла ведро, достала из колодца воды и умылась. Потом вошла в дом и вздула огонь. В кухне — на стенах, на потолке, на полу — было черным-черно от мух, которых загнал туда холод. Все было покрыто корою грязи. Сперанца посмотрела, посмотрела и поняла, что тут и метла не поможет.

Она опять взяла ведро и начала носить воду.

Часа три кряду она скребла и мыла полы, скамейки, стекла. Потом взялась за посуду и наконец решила подняться наверх, чтобы привести в порядок кровати и сменить белье. Только когда она подошла к сундуку, стоявшему в комнате бабушки, у нее пробудилось живое воспоминание. Она даже вздрогнула.

Розин сундук! Так они его называли когда-то. Дрожащими руками девочка приподняла крышку и сразу приметила в стыках досок затвердевшие от времени сгустки смолы.

Сундук был сосновый, и на мгновение Сперанца, как наяву, увидела тени сосен, пригнувшихся от морского ветра, над которыми под вечер кружились вороны, и почувствовала острый запах просоленной смолы.

В сундуке она нашла вещи, о которых мечтала несколько лет назад и которые хорошо помнила: брошку матери, ее серебряную цепочку, коралловое ожерелье. Она надела на шею нитку красных кораллов и поискала зеркало, чтобы посмотреться, но нашла лишь оконное стекло, прислоненное к стене. Потом она отыскала чистые простыни и наволочки и перестелила постели.