Эшраэлиты начали переругиваться. Одни обвиняли ослабевших в трусости и коварстве, в желании выжить за счёт других. Обвиняемые плакали, рвали на себе одежду и посыпали песком головы.

— Хорошо, — остановил Добид ругань и плач. — Я разрешаю остаться на этом берегу всем, кто не может идти дальше. Другие пусть свяжутся за пояса верёвками. Я, Хетт и Абеша войдём в воду первыми. Мы должны торопиться, пока разбойники, захватившие наших жён и детей, не продали их в Мицраим.

Связавшись верёвками, длинная вереница людей с копьями, доспехами и щитами вошла в бурный поток. Сначала переправа совершалась благополучно. Но, когда первая половина переправлявшихся уже вышла на противоположный берег, у тех, кто был на середине, разорвались верёвки. Они стали захлёбываться и беспомощно колотить по воде руками. Те, кто ещё находился недалеко от начала переправы, бросился обратно к берегу. Там стояли, глядя на тонущих, оставшиеся ждать возвращения товарищей. Они плакали, проклиная свою беспомощность и ужасный Бошор.

Около пятидесяти человек вернулись, семеро утонули. Остальные выбрались на синайский берег.

Добид, Хетт, Абеша и Абитар стали выстраивать и пересчитывать их. Кое-кто при переправе выпустил из рук копьё или щит, которые унесло течением. Готовых продолжать преследование врагов оказалось всего четыреста человек. Судя по следам на песке, неизвестных врагов было намного больше.

— Как же такое полчище перешло Бошор? — недоумённо проговорил Добид, оглядываясь на ревущий поток.

— Наверно, заранее подготовили полезные приспособления, — предположил Абеша. — Как-то мне приходилось переплывать реку на надутых воздухом мехах с завязанной горловиной. Надутый мех хорошо держится на поверхности воды. Держась за него, легче плыть даже над большой глубиной. Ещё связывают верёвками плоты с тяжёлым камнем, опущенным на дно. За плот можно уцепиться, а на него сложить оружие и припасы.

— Может быть, несколько дней назад не было такого напора. Нам просто не повезло, — сказал Хетт. Он снял панцирь и выливал из него воду. — Бог Ягбе хочет проверить наше терпение и упорство, — добавил он.

Воины, перешедшие Бошор, сушили одежду. Проветривали кожаные мешки с хлебом, изюмом и смоквами. Сумели переправить и несколько мехов хорошей воды.

— Я не знаю, как поступить, — тихо бормотал Добид. — О могучий, всеведающий и вечный, помоги! Дай мне победить, и я спасу Эшраэль во имя твоё! Тебе будут все жертвы мои и восхваления, и воскурения мои! Не карай нас, рабов твоих, ослабевших и уставших... Абитар, надень ефод и молись. Я хочу спросить у бога: сумеем ли мы убить врагов? Суждено ли нам освободить жён и детей?

Левит надел промокший ефод поверх одежды воина и стал нараспев молиться, раскачиваясь и вскидывая руки к небу. Пел чуть поодаль высоким голосом Добид. Хрипло, неумело старались выдавить из своей гортани слова мольбы мокрые, лохматые, усталые эшраэлиты.

Внезапно далеко над бурыми холмами из безоблачного неба сверкнула молния — почти незаметная, остро изломанная искра небесного огня. И раздался такой отдалённый и глухой раскат грома, что ухо едва сумело его расслышать.

— Бог даёт мне знак! — побледнев от восторга, произнёс белокурый вождь. — Но что он означает, Абитар? Да или нет? Идти или вернуться? О чём говорит этот гром среди ясного неба?

Левит вспоминал что-то, он беззвучно шевелил губами и щурил глаза.

— Тебе нужно пойти в безлюдное место, — сказал Абитар. — Может быть, ты увидишь посланца бога, если тебе не дано видеть его самого.

— Ты успокоил моё сердце и отогнал сомнения, — обрадовано проговорил Добид.

Найдя пристанище в тени растрескавшейся скалы рядом с тамарисковой зарослью, воины расположились на кратковременный отдых. Они с надеждой посматривали на своего удивительного молодого вождя, который успел побывать тысяченачальником и зятем царя, потом его врагом и изгнанником, наконец победителем «ночующих в шатрах». Ещё недавно они готовы были побить его камнями от горя и досады, а теперь узнали, что он помазанник божий, избранник неба.

Добид произвольно пошёл в сторону. Туда, где громоздились скалы Синайской пустыни. Отойдя на значительное расстояние, он поднял взгляд к тому месту небосклона, где ему привиделся блеск промелькнувшей молнии.

Небо отливало глубокой синевой, ощущение его бездонности кружило голову. Взгляд Добида привлекло странное пурпурно-бронзовое облако в окаймлении бледных мазков, словно ракушек жемчужного цвета. Это облачное сияние создавало в сердце смешанное чувство радости и печали.

Добид не мог отвести от него глаз; и, как уже случалось с ним, возникло чувство лёгкости и необъяснимое таинство предвкушения [71] . Он ощутил слабость; опершись на огромный шершавый камень, медленно сполз на колени и наклонил голову. Сияющее облако приближалось. Из сияния проявились очертания крылатого силуэта, и Добид снова увидел ангела.

На этот раз ангел выглядел по-другому. У него был не просто прекрасный, человекоподобный облик. Шестикратные крылья его не казались драгоценно-сапфирового цвета, переливающегося и неопределённого. И подобие белоснежно-позолоченных одежд с отблеском чего-то просвечивающего, багряного, не покрывали его тела. И неясно было, где формы этого тела начинаются и где кончаются, хотя Добид заметил прошлый прилёт совершенную по красоте, розовато-перламутровую руку. И волосы в виде струй расплавленного золота не ниспадали с головы, сливаясь с отблесками сапфировых крыльев.

Перед ним стоял посланец бога-воителя. У него было матово-смуглое определённо мужское лицо, хотя и безбородое, и такое же прекрасное, каким было прежде. Чёрные тонкие брови с некоторой хмуростью рисунка, почти сросшиеся над прекрасно вылепленным орлиным носом, огромные чёрные глаза с длинными ресницами, очерченный коричневым тёмный рот и лавина кудрей над высоким лбом, иссиня-чёрными потоками низвергавшаяся на золотой панцирь.

Таким был его сегодняшний ангел. Он стоял вполоборота к Добиду, и бетлехемец увидел его стройную могучую ногу, полузакрытую золотым поножьем, с алой сандалией на прекрасной стопе. Крылья ангела на этот раз виделись более определёнными: коричневато-белые с рябиной и даже с бурыми отцветами при накрытии перьев одно другим, как у некоторых больших птиц.