Шрифт:
– Я организатор, — осадил их Кирилл зычным басом.
– Томас! Хау из ит гоин он, мэн! — приветствовал я бледного симпатичного парня с мелированным каре в углу.
– Хай, айм файн, сенкс, — музыкант оказался абсолютно безпафосным и свойским чуваком. — Плиз, телл ем ай донт дринк водка! Зей кип инсистин!
– Ноу, проблем, — понял я проблему интуриста. — Айв гат сам гуд ол Джэк фо ю хиэ! Ноу мо водка фо ю, мэн, ноу мо!
Я деликатно рассказал промышленникам, что их жар-птица не пьёт водку и работает только на «Джеке», после чего Кирилл был накурен в альковах, а мы с Невергрином махнули по бурбону.
– Окей! Гатту гоу нау, май френд! — ослепительно улыбнулся Томас и отправился с группой на сцену. Второй раз за вечер я ломанулся в зал, слушать кого-то, кого я знаю лично.
Западные техники уже закончили настраивать аппаратуру и группа Невергрина начала выступление. Насколько я фанател от выступления моих друзей — группы Мачете — настолько я был поражен разницей в звучании. «Слабенький евро-поп» норвежской звезды вставил так, что прикурили все северные рокеры. Это было поистине качество на мировом уровне. Всё было отработано до мелочей: хореография, бэк-вокал, каждая нота.
Я наслаждался без всяких «но» и «если».
Многие российские звезды, с концертов которых я уходил разочарованным, были грубы и не благодарны своим фанатам настолько, что позволяли заканчивать сольные концерты, не исполнив своих главных хитов. Много раз я покидал концерты Чижа без «Песни о Любви», и концерты Фруктового Кефира без «Полины», но, слава Богу, у западных профи с этим все всегда ол-райт.
– Синс ювбин гон, — затянул Невергрин, и толпа поднялась на дыбы. — Бейби ювбин он майн майнд, синс ювбин гон, хау кэн ай гоу он? Синс ю вбин аут оф май лайф!
Хит, как говорится, он и в Африке хит! Людям в зале вдруг стал тесно дышать от любви. А меня… а меня неожиданно обуяла тоска. Я вспомнил зелёные глаза Светки, её милую улыбку с ямочками на щеках. Среди всей этой праздничной толпы, среди всего этого великолепия, я почувствовал себя одиноким.
Медленно протолкавшись сквозь толпу танцующих, я вышел на ступеньки дома культуры.
– Разреши представить, — обратился ко мне Кирилл, обнимающий красивую, но немного полную блондинку, — моя жена, Лида.
Незамедлив выразить сдержанное восхищение, я нырнул в такси и поспешил домой.
Черешнев, похоже, заночевал у волоокой красавицы, так что квартира зияла пустотой и усугубляла творческую хандру.
Звонить в Москву было уже слишком поздно. Разница во времени делала эту мысль бессмысленной. Ничего не бывает хуже, чем позвонить в неправильное время или по плохой связи.
– Алло, Алла, я люблю тебя!
– Что?
– Алла!
– Алло?
– Я люблю тебя, Алла!
– Мотя?
– Нет, это Петя! Я говорю, я люблю тебя, Алла!
– Ничего не слышу!
– Да ёб, твою мать!
Раздражение. Раздражение.
Я не стал звонить. Уперся спиной в стену. Взял гитару, привезенную с собой из Москвы, начал наигрывать грустную приджазованную мелодию. В душе моей, как в кастрюльке рачительной хозяйки на медленном огне томилось разрубленное на кусочки сердце в соусе из обиды, надежды, разочарования и чего-то, что я ещё не испытал, но обязательно испытаю.
«Стань богатым или умри, пытаясь», — вот девиз негров из Южного Бронкса. Так и я всю жизнь шёл куда-то и что-то искал…
Я не знал, что именно… Но знал, что точно узнаю, когда увижу…
В мелодии гитары была красота латинского джаза и тоска русской души.
Закат затянул горизонт кровавой пеленой, и слова лились на бумагу сами собой…
«Долгий закат топит тонкий луч в вине. Пусто в душе и на сердце холодней. И пусть без причин, просто серый дождь прошел В стену глаза и бокал на грязный стол…»Я думал над нашей со Светкой ситуацией. Мы, конечно же, ещё любили друг друга, но что-то неумолимое заставляло нас бросать в лицо друг другу грубые фразы и отдаляться друг от друга. Мы всё ещё держались за руки, но дороги, по которым мы шли, расходились в разные стороны. И все сильней становилось натяжение. Ни на секунду не останавливаясь, мой мозг искал ответ и решение. Я искал выход. И писал об этом.
«…И хоть чуть-чуть отдышаться, на краю удержаться, пригласить эту ночь домой Я просто быть не хочу и просто так не смогу и я один только лишь с тобой…» Ощущение фатальности повисло над нами. «…Город уйдет, чтобы завтра вновь позвать Прятать в толпе, чтоб никто не смог отнять И можно уйти — стоит только захотеть, Падать на дно — не разбиться, не взлететь И просто так соглашаться, не спорить и сдаться, Будет лучше тебе и мне Не искать в этом смысл, не загадывать чисел, и надеяться лишь во сне. Я просто быть не хочу и просто так не смогу и я один только лишь с тобой И надо нам отдышаться, на краю удержаться, пригласить эту ночь домой…»