Вскарабкавшись по крутому склону, Гуль отмахнулся от докучливых мыслей. Маленькая колония осталась далеко позади, еще несколько шагов и удивленным вздохом навстречу открылся проход Зуула. На мгновение Гуль задержался. Захотелось подумать напоследок о чем-нибудь основательном, подытожить решительной мыслью все пройденное. В голове тяжело и с явным сопротивлением заворочалось. Динамомашина с поврежденной проводкой… Ни вспышки, ни единой зги… Потоптавшись на месте и так ничего и не дождавшись, Гуль двинулся к заветной пещере.

Стекло и лед режут не хуже бритвы. Аквалангист, спускающийся в прорубь на тонком страховочном конце, в любую минуту рискует лишиться своей единственной связи с воздушным миром. А найти дорогу назад – в полумраке, среди нависающих глыб льда – совсем не просто. Об этом знает ныряльщик, об этом знают и те, кто, стоя возле полыньи, вытягивают однажды обрывок троса. Погибнуть от холода и удушья между водой и льдом – смерть, которой не пожелаешь и врагу. Вот тогда-то следом за пропавшим ныряльщиком на таком же страховочном конце погружается второй аквалангист. Опустившись на полтора-два метра, спасатель начинает описывать на тросе круги, с каждым оборотом увеличивая радиус поиска. Оставшиеся наверху размеренно стравливают конец, нервно поглядывая на часы. В данном случае арифметика соблюдается простейшая: пока воздух в баллонах первого аквалангиста не иссяк, надежда на спасение еще остается.

Нечто подобное происходило сейчас и с Гулем. Разве что временем он располагал в полной мере. Туша каракатицы осталась далеко позади. Вырвавшись из нее подобно торпеде из чрева подводной лодки, Гуль несся теперь по раскручивающейся спирали, пронзая земную глубь, чувствуя себя сильным, птицеподобным, не ведающим преград. Многослойные угольные пласты, базальтовые громады, нефтяные бассейны и расплавленное варево магмы пропускали его с одинаковой легкостью, распахиваясь и смыкаясь створками шпионских дверей. Превращенный в плоскую невесомую тень, он летел сквозь грунт, и земля представала перед ним в своей первозданной сути, выставляя напоказ все свои сокрытые от человека сокровища И снова Гуль ощущал пространство, не видя и не слыша его. Новое измененное тело знакомило с окружающим совершенно иначе, и это удивительным образом нравилось и волновало. Наверное, он уподобился ребенку, которому преподнесли увлекательную игрушку. Смерч, перенесенный в плоскость, метеор, раскручивающийся по орбите, – все это был он! Скорость и проносящиеся видения порождали восторг, и Гуль с трудом сдерживал себя, помня, что целью движения была поверхность земли. Не глубь, а ПОВЕРХНОСТЬ! Именно к ней он стремился, для того и ушел из лагеря. К счастью, они САМИ подсказали ему путь, вывели к нужной пещере, и Гуль вошел в нее, так и не поняв, чем же отличалась она от тех прежних, что попадались ему до сих пор. Отличие приоткрылось Гулю только теперь. Пещера не являлась одномерным проходом. Он пребывал в двухмерном состоянии! Лишенный третьей решающей координаты, объем съежился и стал пронзаемым. Равнина на которую угодил Гуль, простиралась в бесконечность – до звезд, видимых лишь в мощнейшие из телескопов, и много дальше. В отличие от тубусных переходов здесь было право и лево. Он в состоянии был задать любой маршрут, и если бы знал кратчайший путь до поверхности, не стал бы обращаться к давнему правилу спасателей-подводников. В сложившейся ситуации движение по кругу показалось ему наиболее разумным. Гуль не сомневался, что рано или поздно земная толща закончится, и он пробьется наверх, под открытое небо.

Свет сверкнул перед глазами разорвавшейся бомбой. Бездонная и ослепительная синь рванулась навстречу. Слишком поздно и неумело Гуль принялся тормозить. Трехмерность обрушилась на него стремительным зверем. Он так и не уловил того мига, когда тело из плоской неуловимой тени превратилось в обычное человеческое. Отчаянно размахивая руками, словно пытаясь уцепиться за несуществующую опору, Гуль падал. В ушах свистело с нарастающей силой и неприятно захолонуло в груди. Простирающийся под ним город, огромный и жаркий, лоснящийся множеством стекол, раздувался по мере падения. Его успело занести на высоту в две-три тысячи метров, и, закрыв глаза, Гуль обреченно подумал, что боли он не ощутит. Сокрушительный удар обгонит мучения…

Он падал, слыша, как рычат и сигналят внизу автомобили. Скрежетало железо, гомонили люди. Миллионами голосов город нашептывал небу и другим городам историю своей нелегкой жизни. Гуль летел к этому шепоту, и губы каменного гиганта близились, спеша сообщить небесному посланнику все последние человеческие новости.

Перед самым ударом Гуль вновь распахнул глаза. Неожиданно оказалось, что ему суждено упасть на территорию автомобильного кладбища. Не желая, пачкать свои тротуары, город в последнюю минуту аккуратно отступил в сторону. Внизу пестрели выпотрошенные корпуса машин, сложенные стопками шины, проржавевший механический хлам… Большего он осмыслить не успел. Труба диаметром в мужскую ладонь торчала из груды металла, словно булавка из коллекционной коробки, поджидающая очередную бабочку. Тупым иззубренным концом она вошла ему под ребра, как входит гарпун в неосторожную рыбу, и, соскользнув по ней, лицом, грудью и всем телом, Гуль врезался в искореженное железо.

В полдень он снова очнулся. С трудом припомнил, что в первый раз ему удалось только освободиться от пронзившей его трубы и доползти до этого укрытия. Должно быть, прошло немало времени, потому что чувствовал он себя значительно лучше. Голову все еще начинало кружить от малейшего движения, в низу живота скребся клешнястый краб, но в целом с этим можно было уже мириться. Он жил и вовсе не собирался умирать!..

Тяжело ворочая шеей, Гуль огляделся. Сидения, облупившаяся краска, таблички с непонятными надписями – судя по всему, он находился в салоне бывшего автобуса. Старый изувеченный каркас успел основательно обветшать. Толстые зеленые мухи с гудением влетали внутрь через окна и множественные дыры, с удовольствием садились на ржавчину. Часть мух паслась в спасительной тени, некоторые напротив грелись под солнечными лучами.

Запрокинув голову, Гуль взглянул на здешнее светило. Как давно он не видел его! Может быть, поэтому и не узнавал. Трудно было понять в чем дело и Гуль смотрел внимательно, не моргая, поражаясь уже только тому, что не было ни слез, ни прищура. Солнце казалось ему бледным, лишенным черт лицом, уныло зависшим над землей. Оно не слепило, – глаза Гуля воспринимали его сияние совершенно спокойно…

Неподалеку послышался рев приближающейся машины. Тяжелая и сияющая, переполненная грохочущим презрением к покалеченным собратьям, она прокатила мимо, не сбавляя скорости. Ей, здоровой и коптящей рокочущими выхлопами, погруженной в ревностное исполнение механического долга, было, конечно, плевать на какой-то затерявшийся средь забытого металлолома автобус.

Перевернувшись на бок, Гуль увидел окаменевшую лужицу крови. На полу, прямо под ним. Он с изумлением коснулся лужицы пальцем. Бурая застывшая медь. Чуточку прозрачная и потому похожая на янтарь… Вот, значит, как это происходит! Перед внутренним взором промелькнуло перекошенное лицо Пола. Теперь Гуль понимал, о чем говорил им тогда на дежурстве американец. Стоит лишь раз умереть, – и жалеть уже не хочется. Потому что очень уж много боли. И хочется ненавидеть тех, кто причинил эти страдания, одарил днями мучительной неподвижности.