Шрифт:
— Свершилось!.. Свершилось!.. Господь сподобил меня увидеть того, кто освободит Святой град от нечестивых агарян.
— Откуда ты родом? — поинтересовался Китбуга.
— Из Византии, — сказал Анастас. — Орел Зевса уронил над моей Родиной жертвенного быка. Великому Константину было повелено основать город знамением креста, явившимся в облаках над скутарийскими холмами.
— Ты хочешь вымолить у Бога прощение, чтобы Он вернул жизнь в долину мертвых, — задумчиво произнес Китбуга. — Но разве можно повернуть время вспять?
— Господь милосерден, — улыбнулся монах, перебирая блестящие черные четки. — На все Его воля…
Китбуга достал из далинга кусок тарака, протянул старику:
— Возьми. Это все, что у меня есть.
— Спаси Христос, — поклонился Анастас. — Но я не могу принять твое подношение.
— Почему? — удивился Китбуга.
— За грехи тяжкие я наложил на себя строгий пост, — сказал Анастас.
Китбуга попрощался со стариком и направился в лощину, где оставил хулэга. Пройдя несколько шагов, он спросил, обернувшись:
— Откуда ты знаешь, что я освобожу Святой град?
— Мне было видение, — ответил монах. — Но для этого нужно много молиться. Ты придешь завтра?
— Да, — пообещал тумань.
Слово Китбуги было крепче тангутской стали, но он первый раз в своей жизни не сумел сдержать его, и виною тому явилось предательство хромого Жюльена — сиятельного франкского герцога, владетеля Тира и Сидона…
ВЕТВЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Слово Китбуги было крепче тангутской стали, но он первый раз в своей жизни не сумел сдержать его, и виною тому явилось предательство хромого Жюльена — сиятельного франкского герцога, владетеля Тира и Сидона…
Рыцари креста были союзниками монголов, и никто не мог предположить, что, воспользовавшись их малочисленностью, франки бросятся грабить окрестности Газы. Они убили много людей, взяли богатую добычу и отошли к Сидону.
Китбуга был поражен. Еще вчера рыцари клялись ему в вечной дружбе, а сегодня совершили вероломный набег на его владения. Туманю не с кем было посоветоваться. Хулагу отвел войска в цветущую долину Хоросана. Он считал, что сынам вольных степей незачем находиться в большом городе.
Хулагу пребывал в веселой беспечности. Багдадский кариф ежегодно присылал ему сотни красивых наложниц, тюки серебряных мискалей, много алого сукна, бахты и ковров.
Китбуга вызвал к себе Доная и сказал, чтобы тот догнал Жюльена и выяснил с ним возникшее недоразумение.
Тумань не хотел войны. Замки христианских рыцарей прикрывали Сирию, которую уже окружали войска мамлюков и многотысячные толпы арабов, с запада.
Про хромого Жюльена ходила дурная слава. Сирийцы говорили, что герцог за долги заложил тамплиерам свою сеньорию и убил родного дядю, отказавшего ему в наследстве.
Китбуга бросил кости, и они показали, что быть беде. Он хотел остановить Доная, но бек находился уже далеко от ставки.
Донай взял с собой всего десять нукеров. Среди них был и его сын Архай.
Они догнали рыцарей недалеко от Тира. На узкой песчаной косе, отделяющей город от моря, было много погребальных камер и колодцев, перемешанных с гротами страсти, которые получили название «сетей смерти». Здесь Донай и принял свой последний бой.
Бек не верил рыцарям и один поехал на встречу с хромым Жюльеном, приказав нукерам сразу отходить к Баальбеку, если крестоносцы вздумают напасть на него.
Франки попытались взять бека живым, но Донай поднял коня на дыбы и стал крушить их секирой. Удары его были страшны. Они разрубали тяжелые латы и кольчуги. Вокруг Доная образовалась целая гора трупов. Бек рвался к Жюльену, который находился позади своих рыцарей, и тот от страха приказал арбалетчикам убить неистового монгольского берсерка. Десятки стрел впились в его богатырское тело, однако Донай, истекая кровью, продолжал разить врагов. Бека с трудом стащили с коня и стали колоть тяжелыми копьями и рубить мечами…
Китбуга взревел от ярости и боли, когда узнал о гибели своего лучшего друга. Он прогнал Архая, который принес эту черную весть, поднял тумэн и сам повел его к Тиру и Сидону.
Услышав топот многих тысяч коней, Анастас вылез из своей пещеры. Он долго смотрел вслед удаляющемуся войску, и слезы катились по его впалым щекам.
— Я приведу на тебя, Тир, лютейший из народов, — шептал монах сухими, потрескавшимися от жажды губами, — и они обнажат мечи против красы твоей… Сделаю тебя городом необитаемым… Низведу к народу, давно бывшему, и помещу тебя в преисподней… Ибо возгордилось сердце твое…