Сделалось необычно тихо, а потом вся степь взорвалась приветственными криками.

Китбуга заметил в толпе собольи шапки урусов, яркие кафтаны армян, и высокие чалмы посланцев багдадского калифа, и лисьи малгаи башкурдов, и шелковые халаты китайцев, и его охватила гордость, что здесь, на этих каменистых холмах, собрались представители стольких народов. И он закричал вместе со всеми:

— Бог на небе. Хаган — могущество Божье на Земле.

Откинулся расшитый тесьмой кожаный полог, и из шатра вышел Мункэ. Он был в черных гутулах, белом тэрлике и золоченных доспехах.

— Хвала Создателю! — облегченно вздохнул Китбуга. — Он услышал мои молитвы.

Кэбтеулы усадили Мункэ на трон.

— Мы желаем, мы просим, мы требуем, чтобы ты стал нашим ханом! — сказал Хулагу, и радостный гул побежал по холмам.

Но едва Мункэ взмахнул золотым каанским буздыханом, как в степи установилась звонкая тишина.

— Если вы хотите, чтобы я был вашим ханом, то служите мне мечом! — воскликнул Мункэ.

— Мы готовы! — закричали монголы в едином порыве, и тысячи сабель рванулись из расписных ножен…

Кэбтеулы разостлали на земле белую кошму, на которую усадили каана и его молодую жену.

— Взгляни ввысь и узнай Бога, — торжественно произнес Хулагу. — Если ты будешь почитать своих багатуров по их достоинству и силе и заботиться о простом народе, Бог даст тебе все, что ты пожелаешь.

— Но если ты забудешь заветы предков и нарушишь Джасак, — сказал Хубилай, младший брат хагана, — то сделаешься ничтожен и жалок. И у тебя не будет даже кошмы, на которой ты сейчас сидишь.

Он первым, давая знак орхонам и кэбтеулам, схватился за кошму. Они высоко подняли над головой Мункэ и его жену.

— А, хурый! — крикнул Хубилай. — Слава Хагану — Владыке середины мира, что есть середина всему…

В степи еще не смолкли радостные крики, а к Мункэ уже подвели несчастных сторонников Туракины.

Их раздели до пояса и бросили на землю.

Кэбтеулы ударили в барабаны, и Мункэ, сжалившись над заговорщиками, велел сломать им хребет. Они стойко, без единого крика, как и подобает знатным монголам, приняли смерть. Так в свое время погибли Джамуха и Джучи — названный брат и старший сын Чингиса…

Год Мыши принес большую войну. Армянский царь Гетум просил Мункэ о помощи против багдадского карифа. Он писал хагану, что агаряне не дают паломникам прикоснуться ко Гробу Господню.

Мункэ призвал к себе Хулагу и приказал ему наказать халибо-солтана.

Китбуга лично снаряжал свой тумэн. Он смотрел, чтобы каждый нукер имел по два колчана стрел, кожаную баклагу-борхото, далинг, где должно храниться сушеное мясо, хотя в случае крайней нужды любой монгол мог рассечь вену запасной лошади и утолить жажду кровью, а потом перевязать рану жильной ниткой.

Хулагу приказал уйгурам и киданям покинуть степи, лежащие между Каракорумом и Бишбалуком и навести мосты через бурные горные реки.

Собираясь на войну, Китбуга говорил, что она будет последней для монголов. Об этом написано в книге судеб. Но Борогчин не разделяла уверенности мужа. Однажды она не выдержала, сказала, что хорошо бы Архаю остаться дома.

Китбуга сдвинул к переносью желтые клочья бровей, спросил хмуро:

— Разве можно удержать в клетке вольного кречета?

Услышав их разговор, тяжело поднялась со своего ложа Алга-хатунь.

— Я подзадержалась на этом свете, — сказала она, щуря подслеповатые глаза. — Асуры уже давно стучатся в нашу юрту. Если ты не убережешь Архая, погибнет весь наш род.

Китбуга молча вышел из юрты и долго смотрел, как на горизонте медленно гаснет узкая розовая полоса заката.

Слова Алга-хатунь зародили в душе сомнение. Он хотел просить Хулагу разрешить Архаю остаться дома, но потом раздумал. Если сын узнает об этом, то будет презирать его.

На рассвете в ханскую ставку пришел Буха-заарин. Он был в боевых доспехах.

— Ты нарушил обет? — спросил Хулагу.

— Нет, — ответил Буха-заарин.

— Тогда что привело тебя к нам?

— Вам понадобится моя помощь.

Столпились стада за рвами, гурты и табуны. Нукеры не спеша седлали коней.

Китбуга знал, что впереди их ожидает долгая дорога, и не всем суждено вернуться к родным очагам.

Тумань отпил кумыс из деревянного иракского, обшитого серебром ковша, сказал, обращаясь к Буха-заарину:

— Благослови нас, ахай.

Буха-заарин снял тяжелый, потускневший от времени медный крест, поднес его к губам Китбуги и запел, ударяя в бубен: