"Сделать что-то". Легко сказать.

В своё время лучшие английские писатели и общественные деятели познали на своей шкуре всю глубочайшую несправедливость Империи, викторианской морали, именно через то, что она допустила и, если так можно сказать, "благословила" безобразные интернаты - рассадники детской дедовщины. Так же и для отпрысков русского духовенства главным "откровением" на всю жизнь стала бурса - мерзкая закрытая школа. "Откровение" было таким сильным и незабываемым, что многих отторгло от Бога... и уж само собой разумеется, от государственного "Православия, Самодержавия, Народности".

Интернат - одно из самых сильных обличительных откровений о Государстве. И часто не менее значимый и зловещий его символ, чем тюрьма. Противопоставление Детства и Государства - одно из самых контрастно-чудовищных. В современном мире оно, кажется, вот-вот готово воплотиться в набирающей силу "ювенальной юстиции". Если в малых диктатурах - малые интернаты, то великая империя антихриста вся - один большой Интернат.

Так парадоксально и тошно, когда масса взрослых людей - целое государство, целый мир!
– бессильна защитить одного маленького человечка, вроде бы, оказавшегося... "под защитой" государства. Так тяжело, когда не можешь позволить себе не сделать... и не можешь почти ничего сделать. Когда очень трудно, мы привыкли говорить себе "невозможно". Разве что если поставить впереди одно маленькое слово "почти", суть самоприговора несколько меняется...

Да, наш мир - жестокий детский дом с жестокими играми инфантильных садомазохистов. Иррациональные взаимные издевательства в нём настолько стали нормой, что воспринимаются как самое рациональное мироустройство. Наверное, у сирот, уверовавших, что нет Отца - и никогда не было!
– по-другому и быть не может.

Когда нет мамы - тут как тут всякое быдло из детдома, а когда человеку кажется, что нет Бога - тут как тут быдло, спадшее с небес! Только и караулят, чтоб сигаретой прижечь, свою метку на человечка поставить: "Наш!" И не рыпайся.

Пасха - это приход воскресшего Отца в детдом. Только когда же мы Его дождёмся?

Сент-Экзюпери, чудом спасённый после аварии в пустыне, вспоминал, что не столько мучительна сама жажда, сколько её производные: нестерпимое пересыхание языка и гортани, слабость и жар. Так и нас мучает не столько духовная жажда от разлуки с Богом (разве мы помним, как оно было с Ним!), сколько её производные: всеобщая отчуждённость и агрессия, болезни, страдания - бедлам, детдом...

Когда мы далеки от Бога - это всегда больно... причём, напрямую, физически. Те, кто думают, что только моральными страданиями разлука и ограничится, крепко ошибаются. Ад начинается ещё на земле, а мы сами его строим, временно, до сроков, исполняя обязанности рогатых. Детдом подстерегает детство, как капкан в траве. Его очень неправильно назвали: это не детский дом - это наоборот, место, где люди раз и навсегда прощаются с детством.

Ни Бог, ни сатана не смотрят на возраст. И вот как пройти-проползти с детства по самым низам мироздания, выжить в них - и не проклясть Бога, попустившего эти низы.

– Да, Бог, вот Ты и познакомил нас с новым Иовом... двенадцати лет от роду.

5. Пух и качели

Вся тайна в том, что

естественную радость обретаешь лишь тогда, когда видишь в ней

радость сверхъестественную.

Г.Честертон

I.

То, что было дальше, было вне времени. И ребята, и мама радовались лету, стараясь не думать, что оно кончится (у детей это, пожалуй, вполне получалось!). Лето и детдом были совершенно несовместимы, вот и Саша в этой коротенькой вечности был совершенно не детдомовский, а обычный поселковый мальчишка-друг. Кажется, первый настоящий, глубокий друг в 12-летней жизни Ромы.

Сошлись они абсолютно и как бы навсегда... если слово "навсегда" применимо к такой цейтнотной ситуации. Противоположности стремительно притянулись друг к другу.

Но лето мчалось ещё стремительней.

Цветы неумолимо сменялись, как поколения людей. Вся эпоха от тюльпанов до астр пройдёт, как история цивилизации - опомниться не успеешь! А опомниться именно что надо, если хочешь разобраться не в лете, а в жизни. Вроде, лето - не осень, но всё равно - ежедневная смерть. Смерть-переход, смерть-воскресение. Полного-то конца нет... но вот - бело-пушистые души ещё недавно золотых одуванчиков уже спешно улетают от дыхания мальчишек. Одуванчики - ещё одна нерукотворная икона того, Отцовского мира.

– Одуванчики - это цветы, которые стали... святыми.
– сказал как-то Ромка.

– Почему?

– Ну, у них же нимбы.

Летом всё поспевает на глазах, и даже мальчишки "поспевают" быстрее. На свежем воздухе и ягодном соку. Кто-то их растит под огромным листом неба.

А, когда готовы... тут же, как в евангельской притче, "посылается серп".

Невозможность "угнаться" даже за самой плавной сменой сезонов - ярчайший показатель эфемерности мира. Иногда думаешь: да хоть про что-нибудь в мире вообще можно сказать "есть". Едва успеваешь это выговорить, как через миг становишься обманщиком!