– Только не мышам, - уточнил Ромка.

У мышей нет молитвы: "Да не буду брашно чуждому". Они просто - брашно! А где-то есть и "чуждый"?

– А вон там что это за чёрный человек над всем городом стоит с рукой "хайль Гитлер"?
– спросил вдруг Марину Саша.

– Это Ленин!

– Ленин? А я его чё-то не узнал. Долго жить будет!

Кострома - город особенный. Простые-то памятники Вождю стоят на всём постсоветском просторе, но только здесь Ленин захватил пьедестал от монумента 300-летию Романовых. Был Царь - стал Вождь: царь-вождь, вождь-царь. Вождь ведь куда-то ведёт: само слово обязывает вести.

– Ну, я так-то с ним лично как бы не знако-ом...
– продолжал Саша.
– Знаю только про него один прикол: "Дедушка Ленин очень любил сироток и делал всё, чтобы их было как можно больше!"

– А знаешь, ведь ты узнал о нём всё самое главное, - серьёзно сказала Марина.
– Он оставил сиротами больше детей, чем кто-либо другой на Земле. И вся Россия с ним стала сиротой - без Отца.

Солнце, в отличие от кота, не восходило, а вовсю клонилось к закату. Июньский день прошёл поразительно быстро и уже спешил нырнуть в воду, как лягушка.

В отличие от Маленького Принца, мы смотрим на закат не только когда грустно, но и когда светло на душе. Закат - это какой-то знак качества, поставленный на завершающийся день. И дай Бог, когда завершится не день, а жизнь, на неё тоже был бы поставлен светлый знак, выдан солнечный пропуск. Чтоб всё вечернее перешло в Невечернее.

Друзья задумчиво смотрели за реку - на облитую пожарным светом Кострому. Окна сверкали так ярко, что уже мало чем отличались от куполов. А ряды облаков и дальних многоэтажек стали одного цвета: облака выстроились в несколько ровных ярусов, словно город продолжался и продолжался в небо. Только это была не Вавилонская башня, которую строили с Земли - здесь Небо само возводило всё, что считало нужным.

– Кострома-костёр!
– сказал Санька.
– "Кострома" - это ж типа чучело, которое сжигали на костре, да? Вот её щас сжигают, чтоб она... ну, типа переродилась.

Чувство закатного перерождения охватило и его друзей. Что-то явственно менялось в жизни: настолько явственно, что не заметил бы лишь лежащий в коме.

Радостная вечерняя тревога от всего, что будет, зажгла свой внутренний огонёк от заречного костра. Настоящая дружба, как и любовь, всегда падает на нас, как снег на голову - и растёт, как снежный ком.

Санька наконец вскочил на своего железного коня.

– Ну, типа пока... что ли... А можно, это... я к вам завтра утром приеду?

– Приезжай, конечно! будем рады!

– А во сколько вы встаёте?

– Я в шесть, - ответила Марина.

– Я в десять, - ответил Ромка.

– А я в восемь, - сказал Саша.

– Ну, что ж, ты - как раз посерединке между нами, - засмеялась Марина.

– А если я типа встану, позавтракаю и сразу к вам?
– спросил Саша.

– Приезжай! Я даже ради такого случая специально рано встану, - с энтузиазмом сказал Ромка.
– В девять!

– И я приеду в девять, - пообещал Саша.

– Что ж, до девяти!
– подытожила Марина.

"Сегодня ровно девять месяцев, как мы выписались... Родился в нашей жизни Саша".

* * *

Стоял светло-кремовый послезакатный час. Небо - цвета топлёного молока, и облачка на горизонте - пенки в нём. Кажется, весь мир - воплощённый деревенский уют и покой: и всё в нём - детское: вечер, ещё "детское время", крынка молока... ягоды горкой на столе... И в мире у каждого человека - только дом детства, а "детский дом" - просто оговорка. Неправильно поставленные слова.

– Да ты не удивляйся: у нас тут многие на всё лето детей из детдома берут, - говорила бабушка.

– Только на лето?
– спросила Марина.

– Ну да... кто же в наше время насовсем-то чужих детей возьмёт - мало таких подвижников! А так-то оно проще: в одно лето одних, в другое - других... Они ещё и по хозяйству, худо-бедно чем помогут: а что ещё нам нужно, особенно кто пенсионеры. Дети напрокат! Вроде, и благотворительность: на небе галочку себе можно будет поставить, прости меня Господи!
– и... никакой ответственности. Вот главное-то! В наше время жалельщиков много - ответственных мало!

– И что, детей вот так вот просто отдают на лето?

– Да у нас всё просто - у нас же провинция! В посёлке все друг друга знают, особенно пожилые. Вон там, на соседней улице, как раз директор детдома Ферапонт Лукич живёт - на работу за 30 километров ездит.

Зазвонили где-то неподалёку колокола...

– А где это звонят?
– спросил Ромка.

– В Антониновской, кажется, служба кончилась. А может, от Ильи Пророка снизу по реке донесло... Или от старообрядческой? Сейчас много церквей... Веры мало!
– сказала бабушка.
– Я вот смотрю и на старости лет не понимаю: как в стране может быть столько детдомов, если столько церквей? Или что?.. церкви пустые, зато детдома полные?