Пока они были в соборе, оказывается, как-то незаметно успел начаться и кончиться ливень. Теперь мокрые купола казались особенно светлыми в тени полузанавешенного неба. Повлажневшие деревья радовались дождю, и даже назойливый тополиный пух отлетался! Непередаваемо живая красота мира, словно нарочно спрыснутого святой водой.

А под сиреневым небом отъезжающей грозы радужно сиял дом в углу монастырского двора.

– Вот тут и жил 400 лет назад царь Михаил - первый из династии Романовых...
– объяснила Марина.

– Так странно: палаты царя - всего-то в уголке!

– Да ничего странного: в центре тут - сама Троица. А кроме Неё, что ещё может быть в центре. Троица, и в углу перед ней молится царь: точно как на иконе.

– Получается что, весь этот монастырь и есть - одна больша-ая-большая икона?
– обвёл руками Санька.

Они осмотрели оба музея на территории монастыря: палаты Романовых и палаты Годуновых. "У Годуновых" Кирилла ждала неприятная встреча... будто опять с собственным прошлогодним сном и "псалмами" - только на сей раз воплощёнными в красках и позолоте. Пышно сверкал резной золочёный барельеф "Страшный Суд" где-то в метр высотой. Кирилл порадовался про себя, что Саша прошёл мимо, совершенно не остановив взгляд: обычная невнимательность мальчишек в музеях сослужила на сей раз хорошую службу. Ребёнку, который потерял маму и, вроде бы, только что обрёл Отца, совсем не к месту было тут же встретить Его искажённый, подменённый, осквернённый образ: увидеть опять не Отца, а убийцу матери. Вот ведь поджидают нас даже в самых красивых местах такие хитрые засады Верховного Издевателя! Растопырил себе резные лучи, как настоящий Бог, а внизу, под ним, в два яруса - концлагеря с большой толпой его пленных, только вместо колючей проволоки - аккуратно вытесанные мастером языки пламени.

В проспекте значилось: "Галич. II половина XVIII века". Галич был патриархальным торговым городком. Вероятно, какой-нибудь очень благочестивый купец заказал себе такой назидательный шедевр. Чтоб всегда перед глазами был Небесный Уголовный Кодекс в красках. Золотой конец света. Ад в стиле барокко.

Примечательней всего были подписи под группами лиц адской национальности, мучившихся в пламени:

"- Ремесленные люди, которые неправдою рукоделие работали и обманом и клятвою дорогою ценою продавали, идут в муку вечную.

– Женский пол за чары и за бесчинное убеление лиц и за прелестное украшение риз и за прочие соблазны, идут в муку вечную.

– Купцы, торговые люди, которые лестию и обманом и клятвою торговали, продавали и покупали, идут в муку вечную.

– Земледельцы, которые воскресных дней не почитали и всякую работу работали, или наготою свои работы творили [т. е. раздевались от жары], идут в муку вечную.

– Нищие, которые пронырством и лукавством не ради пропитания, а ради обогащения милостыню принимали, идут в муку вечную..."

Дальше перечислялось ещё десятка два-три категорий. Очень напоминало свод законов какого-нибудь древнего царя, вроде Хаммурапи (только тот, кажется, был не в пример гуманней!).

"Перед такими "иконами" нельзя молиться" - вспомнил Кирилл из своего сна.

– Да, это не икона!
– сказала Марина, словно услышав его мысль.
– Это инквизиторская картинка... Мещанско-инквизиторская!

– Но в России же инквизиции формально-то, вроде, не было?

– Инквизиция всегда - в нас! Внутри! Всякое "Кто не с нами, тот против нас" - уже инквизиция. Всякое "Да как таких земля носит!.." - уже инквизиция. Всякое "Накажи их Бог!" Вообще всякое несожаление о существовании ада - уже Инквизиция. Единственным предметом ненависти может быть только сам ад, а не те, кто в нём. Даже можно сказать ещё проще: всякий раз, когда мы кого-то не любим или не прощаем, мы - инквизиторы.

"Действительно, а Христианство ли это?
– подумал Кирилл.
– Иногда кажется: даже не ХХ, а именно просвещенческо-декаданский XVIII век был самым катастрофическим в истории человеческого духа. Вот уж свобода выбора: с одной стороны - Вольтер, с другой - вот такие вот "иконки". Чего хочешь, выбирай на вкус: сатанизм, замаскированный под атеизм - или сатанизм, замаскированный под христианство.

"Раздавите гадину!" - пламенно кричит Змей, шурша чешуёй. "Держите вора!" - кричит Вор... Да, фрески и иконы, настоящие и подменённые, приоткрывают нам много тайн о нас самих.

Основа атеизма - именно подсознательное упорство, а ум только задним числом придумывает-подставляет ему костыли. До паники страшно верить во что-то неизмеримо большее, чем мы; вдвойне страшнее, если это неизмеримо большее ещё и действует с неизмеримыми угрозами. Люди, конечно, ненавидят такого – а потому из защитной реакции не хотят верить в Него. Страшно с таким, плохо, отвратно, тошно... Творец боли, Господь пытки, Вседержитель адских инструментов, - хуже, чем полное ничто. Из двух зол подсознание человека выбирает меньшее. Получается, неверие - это самоубийство ради избежания камеры пыток. Или - иллюзия избежания. Тогда "страх Господень" - не только "начало Веры", но и - начало атеизма.