Шрифт:
приходится быть переводчиком при нём, а это невыносимо.
Людей пытают всякими изощрёнными методами, а иногда просто избивают до смерти и в
мою сторону уже не раз из уст пытаемых, я слышал оскорбления. и угрозы - нет, этого я
уже выдержать больше не могу.
Если меня не перебросят в партизанский отряд, то могу проколоться.
Господи, когда это всё закончится, когда мы с тобой сможем зажить спокойно, отдавая
свою любовь друг другу и детям!...
Фрося, в свою очередь, поведала ему о неожиданном приходе в их дом Степана, и об их
тяжёлом разговоре, и это тоже настроения не добавило.
– Фросенька, боже мой, этого только нам не хватало, вдруг он опьянённый своей
ненавистью устроит нам какую-нибудь пакость.
Ведь с моим провалом и вам не сдобровать, а если ещё станет известно про Анечку, то
гибель нам всем обеспечена...
– Алесичек, я почти уверена в том, что он не причинит нам вреда, он хоть и груб, но не
подлец, я почему-то доверяю ему...
А вот, что он не будет преследовать тебя, особой надежды у меня нет.
Я умоляю, тебя любимый, будь осторожным, и как можно быстрей уйти из города в
партизаны, а иначе тебе грозит опасность с двух сторон...
– Ах, Фросенька, если бы всё зависело от меня, и если бы я мог, то взял бы тебя с детьми
и увёз бы куда подальше от этой проклятой войны, от этих досужих глаз и от этого
Степана...
Фрося понимала, что этот разговор причиняет её любимому страдания, и она резко
сменила тему:
– Алесик, пойдём к деткам, Андрейка так потешно ходит, и уже лепечет вовсю.
А Анечка не даёт спуску ни в чём Стасику, тот вроде физически намного её крепче, но во
всём уступает, а как смешно они разговаривают между собой, что я слушаю, и не могу
сдержать смеха...
Алесь забавлялся с детьми, и постепенно оттаивал душой.
А после того, как вкусно пообедали, уложили детей спать, ласки жены заставили забыть
обо всём на свете и их любовные утехи
вновь вознесли любящих друг друга людей на небеса блаженства, вернулся покой, и
реальность происходящих событий отодвинулась куда-то за край сознания.
После обеда и ласк жены, Алесь покинул деревню, тепло распрощавшись с Фросей и
детьми, ему надо было засветло попасть в город, и дороги неспокойные и ночью его
ожидала встреча со связным из партизанского отряда.
Фрося стояла у ворот дома, и смотрела вслед удаляющейся подводе, которая с трудом
продвигалась по разбитой просёлочной дороге.
И, пока подвода не скрылась в лесу, Алесь всё оглядывался, и махал Фросе рукой...
Далеко не первый раз Фрося так провожала любимого, но на этот раз сердце сдавила такая
тоска, что невольные слёзы брызнули из глаз: что это такое, неужто предчувствие
беды?!...
глава 21
Наступила весенняя распутица... И до середины апреля, до самой пасхи не было никаких
слухов не из города, не из партизанского отряда.
А потом как-то ночью раздался условный стук в дверь и на пороге появились партизаны,
которые чаще других приходили к Фросе за продуктами.
Они поведали, что вынуждены, уходить подальше в леса, потому что карательные отряды
эсэсовцев стали устраивать рейды против партизан.
Сопровождаемые местными полицаями.
Немцы обложили так, что невозможно пройти на восток на соединение с наступающей
нашей армией. Взяв, как обычно, приготовленный мех с продуктами, партизаны, тепло
распрощавшись, удалились.
Наступила долгая, тревожная тишина.
Деревня жила своей жизнью и только иногда сюда доходили слухи о происходящем в
мире, и в непосредственной близости от них.
После мартовского приезда Алесь больше в деревне не показывался и посадка картофеля,
и других овощей на Фросю легла тяжёлым бременем, ведь на её руках было трое
малолетних ребят.
С трёхлетними Стасиком и Аней было проблем больше, чем с полуторагодовалым
Андрейкой, они предводимые шустрой девочкой залазили во все дыры, куда кажется и
залезть нельзя, вечно перемазывались, царапались и бились, и поэтому Фросе скучать
было вроде и некогда.
Но тревога за Алеся росла с каждым днём и после тяжёлого дня в хлопотах по хозяйству,
и возни с детьми, приходили порой бессонные ночи, и на утро подушка была мокрой от