стоял кто-то в тени листьев старой яблони, и наблюдал за ней.

Фрося приложила ладонь ко лбу и сотворив козырёк, чтоб не мешали яркие лучи солнца,

всмотрелась внимательно на человека, наблюдавшего за ней.

Сердце подпрыгнуло в груди и резко опустилось, в стоящем за забором мужчине, она

узнала Степана...

Фрося заплетающимися ногами побрела между грядок огорода к изгороди, и чем ближе

она подходила, тем более явно виделись, перемены произошедшие со Степаном.

Чёрная повязка закрывала левый глаз, на лбу виднелись шрамы, уходящие под волосы,

ставшие не светло русыми, а какими-то пегими от обильной седины.

Лицо было бледным с нездоровым румянцем на впалых щеках.

Он держался рукой за край изгороди и она увидела, что на некоторых пальцах не хватает

фаланг.

И самое главное, это взгляд единственного глаза, в котором затаилась печаль, и какая-то

обречённость.

Подойдя к изгороди, Фрося прошептала побледневшими губами:

– Где Алесь, что ты с ним сделал?...

Степан криво усмехнулся:

– Хорошо встречаешь муженька, с вопросом о полюбовничке...

Но зря ты бросаешься такими словами, а мне есть, что тебе рассказать, может, всё же

впустишь в дом или хотя бы во двор?...

Фрося подошла и отворила калитку:

– Заходи, заходи, присядь на лавку, сейчас принесу тебе воды напиться, всё же жарковато

сегодня.

А в доме дети спят...

Степан вошёл как-то боком, волоча левую ногу, и она увидела насколько он худ и сутул,

прежнего удальца-кузнеца было не узнать.

Она предложила ему сесть на лавку, стоящую в тени около дома, а сама осталась стоять.

Он грузно сел, достал папиросы и закурил.

Фрося стояла в двух шагах от него и буравила взглядом, ожидая, когда он начнёт свой

рассказ. Сердце сдавила такая тоска, что захотелось завыть.

– Присядь Фросенька, присядь, мой рассказ будет не коротким, да и ты ведь знаешь,

какой я говорун, был бы лучшим, может быть, и не отвергла бы, не поменяла б на другого.

Фрося села на край лавки, по-прежнему не сводя взгляда с изменившегося лица Степана.

Она вся подобралась, боясь вспугнуть рассказчика и потерять последнюю надежду на

какие-то вести о любимом человеке.

– Так вот, немцы обложили нас в одном лесочке. В нашем отряде, отбившемся от

основного, что бы сбить фашистов со следа, было всего человек пятнадцать. А к тому

времени, как мы попали в окружение, оставалось и того меньше, семь или восемь. Трудно

сказать точно, сколько нас оставалось, все были раненными. На нас обрушился

шквальный огонь из автоматов и пулемётов, а потом спустили собак, что это были за

волкодавы и передать невозможно.

Нас троих раненных и обкусанных собаками, захватили живыми в плен.

Очнулся я уже здесь в Поставах, в подвале местного гестапо, а потом начались пытки, они

всё хотели дознаться, куда ушёл основной отряд партизан, как нас били, и что только с

нами не делали, а переводчиком у них был твой Алесь, но я не питал к нему в этот момент

злости, ты ведь мне сказала, что он работает на нас у немцев, он, кстати, мне шепнул, что

бы мы начали говорить что-то, а иначе убьют или замучают.

Ведь благодаря нам отряд ушёл из окружения, а куда мы и не знали.

На третью ночь нашего пребывания в том подвале, мы вдруг услышали какую-то возню за

дверью...

Вскоре они распахнулись, и вошли Алесь с незнакомым пожилым человеком.

Они помогли нам выбраться наверх, а было это совсем нелегко, болело всё тело от ран,

пыток и укусов собак.

Глаз тогда мне выбил на допросе фашист кастетом.

Когда они перетаскивали нас к подводе, я видел двух убитых немецких охранников у

входа, похоже, наши спасители их укокошили.

Кроме нас троих они вытащили ещё двух мужиков, сидевших в подвале, те были получше

нас, по крайней мере, на своих ногах, и они даже помогали нас перетаскивать на подводу.

Как мы выезжали из города и в какую сторону поехали, я не помню, потому что потерял

сознание, но ехали до самого утра без остановки, и только на рассвете встретивший нас