Шрифт:
подполы, клети и сараи.
До наступления осенней распутицы дважды наведывался ксёндз, привозил подарки детям,
кое-что из продуктов, в основном сладкие угощения.
В городе была уже установлена карточная система и многие жили впроголодь, спасали
только подсобные хозяйства.
Вестей об Алесе не было никаких, как и обо всей группе бежавшей в ту ночь.
Фрося со священником приняли решение зимовать ей с детьми в деревне, на том он и
покинул их, понянчившись перед прощанием с внучатым племянником, не оставляя без
внимания и других двух детей.
Зимой сдохла старая корова и Фросе стало намного тяжелей кормить детей, выручала
иногда тётя Маня, но это были уже крохи по сравнению с тем, когда было собственное
молоко.
Пришла весна, отсеялись тем, что осталось от всех набегов мздоимцев и вместе с
посевной пришла долгожданная весть о победе, но не было в деревне фейерверков, и
криков ура.
Приехал навестить их в эти майские дни старый ксёндз, без утешительных вестей и не
советовал пока переезжать в город, очень уж неспокойно было вокруг, шли аресты
пособников и тех, кто сочувствовал фашистам, а также попали под репрессии и семьи
полицаев.
И, всё же, вначале осени он приехал за Фросей с детьми на трёх подводах с тремя какими-
то мужиками. Они погрузили её не богатый скарб - все съестные запасы с убранного к
этому времени огорода, и очевидная гримаса судьбы, зарезали двух последних кур, забили
опять досками окна, и покинули дом, где родилась Фрося и Андрей, и где провели они с
Алесем самые счастливые в её жизни дни...
Вальдемар, выделил им почти все покои в его домике, а сам приютился в комнате возле
кухни, где раньше проживал его племянник.
Прежде тихая обитель старика превратилась в развороченный улей, а как же могло быть
иначе, ведь для детей жизнь только начиналась, и их неугомонность радовала и порой
раздражала непривычного к этой детской возне ксёндза.
Маленький провинциальный город жил своей неспешной жизнью, быстро залечивая
нанесённые войной раны, постепенно возвращались с войны мужчины, кто с наградами, а
кто покалеченный телом и душой.
Безусловно, появление в доме ксёндза жены Степана с тремя такими непохожими друг на
друга детьми, не прошло незамеченным.
Но Фросю, прожившую в Поставах всего три года до войны, особо никто не знал, и
поэтому разговоры скоро утихли.
А мать Степана к этому времени умерла, а другой его родне до них не было дела.
На все запросы в ведомства ксёндза о судьбе племянника до сих пор не было ответа.
Но, однажды к нему в костёл зашёл один из подпольщиков, пользовавшийся надёжной
явкой в стенах католического храма в годы оккупации. Сейчас он работал в органах
НКВД.
Он по-дружески посоветовал ему, не высовываться, в связи с негативным отношением
Советской власти к церкви и намекнул на другие обстоятельства в их биографии...
Фрося и старый Вальдемар по-прежнему не теряли надежду, отсутствие вестей всё же
лучше дурной вести.
Ничего Фрося не могла выяснить и о судьбе Меира с Ривой, да и, где она могла это
выяснить в это растревоженное событиями время, а тем более в их захолустном городке.
Она узнала, что несколько еврейских семей вернулись и поселились на краю города, и она
отправилась к ним.
А, вдруг им что-нибудь известно о судьбе молодой семьи...
Но эти люди были в эвакуации и поэтому уцелели...
Они не состояли в родстве с врачом и его женой, но обещали, что если что-нибудь станет
известно о них, обязательно сообщат...
глава 24
Время летело стремительно - дни сменяли месяца, а те складывались в годы...
Пришёл и покатился дальше сорок седьмой год.
Однажды летом Фрося возилась на своём маленьком огородике возле домика ксёндза.
Она привычно полола грядки от сорняков, одетая в старенькое платьице с растрёпанными
волосами и босиком.
Пот выступил на загорелом лице и плечах, она вся ушла в работу и в свои думы...
Вдруг она выпрямилась, почувствовав чей-то взгляд и взглянула за изгородь, за которой