Шрифт:
виновников ожидал расстрел.
А в других листовках был призыв к молодёжи - к неженатым юношам и
девушкам, о том, что они обязаны зарегистрироваться на бирже труда для
отправки на работы в Германию.
А ещё, что набираются здоровые и молодые мужчины в полицию для
содействия германским властям...
Стало известно, что уже расстреляли несколько коммунистов выданных
пособниками фашистов, а таких нашлось немало среди жителей ещё недавно
польского города.
А затем дошла весть, что всех проживающих в Поставах и в ближайших сёлах и
местечках, не успевших эвакуироваться евреев, согнали в большой дом врача
Меира.
У Фроси заныло сердце в предчувствии беды, а ещё ей соседки сообщили, что
туда и приблизиться невозможно, вокруг наряды полиции дежурят.
Глава 7
Однажды поздним вечером, когда уже стемнело и вступил в силу
комендантский час, Фрося услышала негромкий стук в калитку дома. Сердце
у молодой женщины подпрыгнуло и бешено заколотилось. Никто и никогда в
такое время к ней не приходил. Раздираемая страхом и любопытством, тихо
приблизилась к калитке и спросила шёпотом:
– Кто там?..
И сквозь тонкие деревянные жерди она услышала тихий, почти забытый и
такой любимый голос:
– Это я, Алесь...
Фрося быстро отвернула щеколду и, открыв калитку, тут же оказалась в
объятиях молодого человека, почувствовав на своих губах его горячий
поцелуй. Она понимала, что нужно отстраниться, что не имеет права
отвечать на эти жаркие поцелуи, но ничего не могла с собой поделать. Не в
силах противиться губам и объятиям любимого человека, Фрося сама всё
плотней и плотней вжималась в тело Алеся.
Наконец, они оторвались друг от друга, вдвоём порывисто дыша. Фрося
взяла Алеся за руку и потянула за собой в избу, приложив свой палец к его не
остывшим ещё от поцелуев устам. Они вошли в дом, Фрося закрыла двери на
все запоры, и между ними образовалась пропасть. Молодые люди смотрели
влюблёнными глазами друг на друга и не могли произнести не слова.
Вдруг за дверью спальни заплакал ребёнок. Фрося порывисто открыла
дверь комнаты, взяла на руки сына и вышла в горницу к Алесю:
– Фросенька, я всё знаю, мне дядя всё рассказал о тебе. Он умолял меня не
ходить к тебе, но я не мог не придти. Я люблю тебя и не представляю больше
жизни в разлуке. Я не имею никого права осуждать тебя, что ты не
дождалась меня. Да и как можно осуждать, когда надо каяться. Сам я во всём
виноват, а вот простишь ли ты меня и позволишь ли любить и оберегать тебя,
зависит только от твоего слова.
Фрося показала жестом присесть ему на лавку возле стола, а сама присела
напротив и продолжала молчать. Ребёнок на руках был как щит от любимого
и самой себя.
Алесь после затянувшейся паузы продолжил:
– Дядя преднамеренно отправил меня в Варшаву, чтобы разлучить нас с
тобой, но я его не осуждаю. У меня самого не хватило воли противоречить
ему и побороться за своё счастье. Я это осознал почти сразу, как только
приехал в Варшаву, но вернуться уже не мог, германские власти не
пропускали никого на территорию Советского Союза.
Ты не представляешь, как я страдал без тебя, до меня доходили письма от
дяди и друзей, и я всё знаю о тебе. Только не знал, любишь ли ты ещё меня
или нет?
Я знаю, что ты чуть не умерла от родов, что тебя спас наш врач Меир. Не
буду скрывать, мне известно, что ваши семейные отношения со Степаном не
кажутся людям хорошими, причём во многом, и поэтому я пришёл сегодня к
тебе.
Мне и сейчас было очень тяжело вернуться сюда из Польши, но я знаю
хорошо немецкий, польский, белорусский и русский языки и добился, чтобы
меня послали в Поставы работать в комендатуру переводчиком. Ты, не
думай, что я немецкий прихвостень, я их ненавижу. Если бы ты знала, что
они сделали с Польшей, что они делают с евреями... но я очень хотел быть