Вечером втроем пили чай в ординаторской. Анна накладывала варенье в розетки.

– Михаил Алексеевич, а хотите крыжовникового попробовать?

– Крыжовникового? Давайте попробуем…

– Это я в этом году сварить решила из крыжовника, у Пелагеи Ивановны, конечно, лучше получается.

– Да что вы, у вас несомненно лучше, чем у Пелагеи, – подал голос Анатолий Лукич.

– Не знаю, не знаю…

– Сколько сегодня на приеме-то было, Анатолий Лукич?

– Пятьдесят два человека. Двоих положили.

– Да, сейчас дороги развезет, полегче станет. А там, глядишь, и зима. В метель, бывало, неделю никто не приезжает.

Поляков курил, смотрел в окно.

– Пейте чай-то, Михаил Алексеевич, простынет… Да уж и спать пора. Устали, наверное.

– Вон едет кто-то, – сказал Поляков. Во дворе послышался лай. Фельдшер выглянул, крякнув, допил свой чай, и вышел:

– Рано мы спать-то собрались…

– Пойду посмотрю, наверное, роды, – вслед за ним вышла Анна.

Поляков немного побледнел, но остался на своем месте. Он прислушивался к голосам на улице, потом в коридоре раздался протяжный крик.

– Тихо, милая, тихо, сейчас доктор будет, – приговаривала Пелагея.

Поляков вышел в коридор, она спешила навстречу.

– Что там? – сухо спросил он.

– Роженицу привезли с Залесского, посмотрите. Кажется, поперечное положение…

– Ах, это… Что ж, готовьте, Пелагея Ивановна, я в дом за папиросами сбегаю, три минуты.

Поляков миновал сени с плачущей бабкой и сморкающимся мужичком. Они запоздало вскочили для поклона, но он уже пересек двор, поднялся по лестнице, вытащил из ящика стола Додерляйна и быстро перелистал до главки «Поворот на ножку». С книгой в руке он метнулся к выходу, потом вернулся, налил водки из буфета, выпил и побежал назад.

Пелагея ждала с кувшином. На столе лежала девка со спутанными, слипшимися волосами. Доктор осторожно потрогал натянутый, как барабан, сухой живот. Девка протяжно застонала.

– Ничего, ничего, милая, – одобрительно кивала ему головой Пелагея. – Сейчас доктор тебе поворотик сделает, сейчас. Укольчик вколют, и не больно тебе будет, расслабь ноги-то…

– Камфары ей, – словно очнулся Поляков и после того, как Анна намазала ему руки йодом, приступил к внутреннему осмотру.

Так-с, так-с, – бодро приговаривал он, как вдруг замер и уставился на свою руку. На пальцах было что-то действительно странное: какая-то прозрачная липкая кашица, которая доктора напугала. Что это могло быть, он решительно не знал. Поляков сглотнул и почувствовал предательские капли на лбу, но тут Анна спросила:

– Что там?.. О, Господи, это повитухи небось сахару напихали… Сахар, что ли, тебе совали?

Девка застонала еще громче.

– Повитуха сахару вложила. Мол, ребеночек не идет, так они его на сахар выманивают вроде…

Анатолий хмыкнул.

– Ну, дичь… Хорошо, что не солью. Ты зачем им позволила сахар-то пихать?

– Давайте промою…

– Промыть немедленно! Что за черт!

Роженица перекрестилась на «черта» и заскулила с новой силой.

– Что вы, доктор, они и за ноги к потолку могут подвесить, чтобы плод правильное положение принял… Да что тут говорить…

Поляков сполоснул руки и громко объявил, косясь на Пелагею:

– Ну-с, будем делать поворот на ножку.

Девка монотонно орала, хотя ей и ввели обезболивающее. Пелагея сердилась:

– Дыши, как сказано! Слыхала или нет? Собачкой дыши, быстро, туда-сюда!.. А теперь тужься, тужься…

– Пошел, пошел, тужься!

Пелагея помогала снаружи, давя на живот, фельдшер держал крючки, а Анна ловко перехватила появившееся тельце ребенка из рук Полякова. Тот отошел на шаг, не понимая, живой ребенок или нет. Синее тельце потихоньку высвобождалось в руках Анны, Поляков смотрел на него, на нее, потом заметил перепуганную Наталью в дверях, делающую ему какие-то знаки. Потом он увидел, как Анна высоко подняла ребеночка, сильно хлопнула, но ничего не произошло. Она снова хлопнула, прошла секунда, и Поляков услышал крик. И одновременно сердитый голос фельдшера: