— Если это насчёт колонии, поговорим наедине, — ответил Икарон.

— Это насчёт твоего сына, — сказала Нова. — Он должен присутствовать при этом.

Сумрак с беспокойством взглянул на отца. Что же такого он сделал? Он мог лишь предполагать, что это имело какое-то отношение к его полёту, но он вёл себя очень осторожно и охотился в стороне от остальных, поэтому не мог им помешать. И он никогда не залетал за Верхний Предел, на территорию птиц.

— Ладно, — спокойно сказал Икарон. — Расскажи мне, в чём дело.

— Многие из нас обеспокоены полётами твоего сына. Это должно прекратиться.

— Должно? — вздыбив шерсть, переспросил Икарон. — Это слово, которым могу пользоваться лишь я.

— Это вызывает волнение и огорчения. Другие семьи считают это вредным. Он насмехается над нашим видом. Мы никогда не порхали. Это не в нашей природе. Он пробует быть стать тем, чем не является.

— Он мой сын, — сказал Икарон. — И он такой, какой он есть.

Сумрак ощутил огромную благодарность своему отцу.

— Птицам это не понравится, Икарон.

— Не понравится? Не думаю, что это хоть как-то их касается.

— Им не понравится видеть зверя в воздухе, рядом с их гнёздами, возле их насестов.

— Сумрак будет держаться подальше от их гнёзд; я доверяю его здравомыслию.

— Некоторые говорят, что он проклят.

— Что? — вскрикнул от удивления Сумрак.

Отец повернулся к нему, взглядом призывая соблюдать тишину.

— Они думают, что его заразил крылатый ящер, который умер у нас на поляне, — продолжала Нова. — Они говорят, что он каким-то образом подхватил болезнь от ящера. Это изменило его, и теперь он летает.

Сумрак вновь ощутил на себе сильную вонь последнего выдоха ящера. В его груди огнём разлилась паника. Это чем-то напоминало его сон. Он никогда не мог выбросить из головы мысль о том, что ящер так или иначе стал причиной появления у него новых способностей.

— Это, — с презрением произнёс Икарон, — чепуха и суеверия в самом худшем своём виде. Нет никакой заразы, никакой инфекции. От тебя, как от старейшины, я ожидал бы усилий по искоренению такого рода слухов, а не по распространению их.

— Возникнет недовольство, — пробормотала Нова.

— Ага! Вот теперь мы добрались до самой сути вопроса, — сказал Икарон. — Многие слишком торопятся примерить к себе способность к полёту. Вся поляна мелькала от их взмахов. Все эти вопли о неправильности происходящего рождены исключительно их неудачами.

— Как я вижу, ты не желаешь уступать в этом вопросе.

— Ни на шаг. У моего сына есть особый дар. Если он есть, зачем его стыдиться? Почему он не должен пользоваться им в собственных интересах?

— Это может быть в его интересах, но не в интересах нас всех, как единого целого, — сказала Нова. — Вот, о чём ты должен побеспокоиться в первую очередь.

Сумрака поражало, что у неё хватает сил говорить таким образом с его отцом. Он почти восхищался ею, потому что в своём воображении он едва смог бы даже просто пискнуть под прицелом столь сурового взгляда. Он видел, как у отца напряглись мускулы.

— Эта колония всегда была предметом моей главной и нежной заботы, — сказал Икарон. — И когда я увижу, что её благополучие действительно находится под угрозой, я буду действовать. Хочешь добавить что-то ещё к уже сказанному?

— Я всё сказала, — ответила Нова и начала карабкаться обратно на свой насест. Она была почти такой же старой, как отец Сумрака, и её лапы устали.

Пока впечатление от этого противоборства было свежо, Сумрак чувствовал себя изнурённым.

— С тобой всё в порядке? — спросила его мама, и он понял, что весь дрожит.

Он кивнул.

— Не поддавайся этой чепухе, — сказал отец. — Некоторые рукокрылы всегда с подозрением относятся к чему-то новому — и завидуют.

— Я боялась, что это случится, — сказала мать Сумрака.

— Я пытался не вставать ни у кого на пути, — сказал Сумрак. — И даже не летал вблизи птичьих гнёзд.

— Не думаю, что Нова говорила от имени кого-то иного, кроме самой себя, — ответил ему отец, — и, возможно, нескольких других недовольных рукокрылов.

— Кливер и Эол болтали об этом, — сказала Сильфида.

— Молодняк, который вряд ли умеет что-то ещё, — пренебрежительно сказал Икарон. — Я ничего не слышал от семей Барата и Сола. Всё хорошо, Сумрак.

— Ладно, — ответил он, уверенно кивнув. Но он видел, что его мать волновалась, и вовсе не ощущал уверенности. Он хотел летать. Он любил это. Но он не хотел быть отщепенцем. И конечно, несмотря на слова его родителей, где-то должен быть кто-нибудь ещё, похожий на него.