Он снова подвинул к себе аппарат, снял трубку, услышав длинный гудок, набрал номер коммутатора здания на Лубянке.

– Третий… – отозвалась телефонистка.

– Дайте три двадцать шесть…

Несколько долгих гудков. Потом щелчок и знакомый спокойный голос с легким акцентом:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Айвор Янович, это Виктор Петрович. Есть необходимость увидеться…

Церковь Параскевы Пятницы в Охотном ряду олицетворяла собой покровительницу тугой мошны состоятельных охотнорядцев. Завидуя в свое время удачливым новгородским купцам, московские толстосумы приписывали их успехи покровительству Параскевы Пятницы, чей храм был особо почитаем в Новгороде торговом. Потому и выросла в Охотном ряду громоздкая, толстостенная церковь Параскевы, в пику другим городам и в знак превосходства над всеми остальными представителями московских купеческих гильдий. За своим тяжелым зданием она прятала узкий проход с ресторацией, где кормили от пуза, жирно, незамысловато, зато весьма обильно, на купеческий вкус.

Вечером того же дня из дверей этого ресторана вышел Антоний в наброшенном на плечи кожаном пальто. Сюда, на Охотный ряд, к церкви, Пашка должен был привезти цыганку и Яшку Пана.

Николай Петрович отпустил себе усы, завел кепку защитного цвета с большим матерчатым козырьком – все это, особенно кожаное пальто, по его мнению, было признаком некой принадлежности к власти, потому Антоний не расставался с ним, несмотря на теплую погоду. Кожаное пальто должно было отводить от него всякие случайные подозрения.

Антоний решил больше не тянуть: кончать всех разом – и в сторону. Хватит, пожил в Первопрестольной и Белокаменной, пора податься в другие места, где его никто не знает и даже не подумает искать. Велика Россия, слава Богу, есть и Нижний Новгород, и Самара, и Царицын – богатый торгово-промышленный город с рыбными промыслами, пароходами, бахчами, баржами, полными отборного донского зерна. Правда, там полно рабочих, а вокруг живут казаки – люди суровые, недоверчивые и смелые. Ну, да можно и еще что приискать. Ростов, например. Чем плох городок? В сухую и пыльную Одессу не хотелось. Пусть там и море, и порт, а не хотелось.

Или податься в Киев? Там лавра, множество церквей, цветут по весне на бульварах каштаны, широкий Днепр; а чем хуже город Харьков или Вятка, Пермь, Смоленск – найдется куда поехать, было бы на что.

Но надо и здесь дела довести до конца. Золота и прочего добра – прорва, но все добытое запрятано им в надежных местах. Привезет сейчас Пашка цыганку и Пана, надо поехать с ними к офицеру домой, а там разом кончить и его, и цыганку. Жалко, конечно, Ангелину, красивая баба, грех такую молодую красу сгубить, но уж слишком много она знает, а между своей и ее головой выбирать нечего.

Придется, видно, заставить Пашку Заику Пану помочь с ними управиться – Пан хоть и дока в этих делах, а сразу двух убивать тяжко: как бы не заорал кто из них, жизни-то лишаясь. После Яшку проводить… на тот свет. И здесь Пашка поможет, а золото, что Пану за кровавую работу заплатил, вернется. Следующим пойдет на свидание к святым угодникам Губарь – кучер лихого выезда, на котором катались на дела. Не дурак ведь старикан, поймет, сколько душ на совести у Яшки Пана, а зачем ему с таким понятием дальше жить? Вот и будет кругом пустота. Останутся только Банкир и Юрий Сергеевич.

Эти – на последнюю очередь. Придется самому вместе с Павлом грех на душу взять, а потом кончать и Пашку…

Антоний прошелся около церкви, покурил. Что-то долго нет Заики с цыганкой и Паном: по времени уже пора бы им быть здесь. Неужто Пашка решил посидеть с цыганкой и Яшкой Паном в кабаре? Стоит его поучить, коли так, – дело, оно прежде всего, напиться всегда успеешь.

Николай Петрович достал часы, щелкнула, откинувшись, крышка. На полчаса опаздывают, сволочи! Не понимают, что ли, как неудобно ему торчать столбом в самом центре города?

Да, еще ведь есть мальчишка, Исусик. Ну, это совсем просто – Заика придушит ночью подушкой вместе с хозяйкой, но потом, сейчас куда спешить? Первое – офицер и цыганка.

Ну что же там стряслось, почему их до сих пор нет? Сколько можно вот так выхаживать из стороны в сторону, меряя шагами фасад церкви?

Наконец-то! Пашка Заика идет по улице торопливо, часто оглядываясь. Почему он один – где рысак, запряженный в коляску с Губарем на козлах, где Яшка, цыганка? Нехорошее предчувствие спазмом сжало горло, тянущей пустотой отдалось в животе.

Антоний отступил за угол, поглядывая, не идет ли кто за Павлом. Никого. Дождавшись, пока тот поравняется с ним, тихо окликнул:

– Иди сюда…

Пашка вздрогнул, рука метнулась к карману, но, узнав главаря, немного успокоился и, оглянувшись назад, шагнул к нему.

– Б-беда!.. – Заика вытер мокрый рот тыльной стороной ладони. – В-всех повязали!

– Где? Кого?

Схватив его за ворот пиджака, Антоний увлек Пашку за собой в темный проход за церковью. Прижал к стене, уперся немигающим взглядом в потное лицо подручного.