В церкви, после почти летнего, теплого уличного воздуха и яркого солнечного света, показалось прохладно, сумрачно, несмотря на множество горевших у икон свечей. Душновато пахло ладаном и разогретым воском. Шла служба. Небольшой хор пел негромко, но слаженно, с душой.

– Господи, помилуй, Господи, помилуй, Го-о-осподи, по-ми-и-илуй…

Федор снял старенькую офицерскую фуражку, вошел в придел, остановившись за спинами немногих молящихся. На него никто не обратил внимания. Одетые в темное старушки истово клали поклоны, мелко крестились, вполголоса подпевая хору. Священник, седенький, аккуратный старичок, вел службу не торопясь, по чину.

Немного подождав, Греков подошел к дородной пожилой женщине, стоявшей за свечным ящиком.

– Простите, как зовут священника?

– Отец Никифор.

– Я могу поговорить с ним?

Она смерила его взглядом. Поджала сухие губы.

– Вот кончится служба…

Ждать пришлось не очень долго. Вскоре из дверей церкви начали выходить богомолки, затягивая под подбородками потуже концы темных платков, стали гасить свечи. Тонкий сизый дымок, свиваясь в невесомые спирали, тихо начал таять, поднимаясь к расписанному фресками высокому куполу. В храме сразу стало как-то пусто и гулко, и только суровые глаза святых угодников непроницаемо смотрели со стен.

– Вы желали говорить со мной?

Отец Никифор стоял перед Федором, держась левой рукой за крест, висевший у него на груди, словно тот придавал ему силы и спокойствия.

– Да. Моя фамилия Греков. Я из уголовного розыска. Где бы мы могли побеседовать так, чтобы нам не мешали?

Священник поморгал выцветшими глазами, как-то совсем по-домашнему взял Федора под локоть своей почти невесомой, старческой рукой.

– Наша церковь при больнице. Есть сад. Пойдемте? Там сейчас никто не гуляет…

Больничный сад оказался запущенным, с заросшими подорожником тропинками, в которые превратились некогда ухоженные аллеи. Тень старых лип ложилась вокруг причудливыми кружевными пятнами. Пара ворон, переваливаясь, важно расшагивала около небольшой лужи, кося друг на друга хитрыми глазами.

Отец Никифор, медленно переставляя ноги, вздыхая и что-то бормоча себе под нос, подошел к ним поближе, высыпал хлебные крошки на землю.

– Знаю, зачем пришли, – повернулся он к Федору, – только, боюсь, мало чем могу быть вам полезным. Я в мирских делах помощник слабый.

Федор посмотрел на его согнутую старческую фигуру в темной рясе. Стоя с ним рядом, отец Никифор едва доставал ему головой до плеча.

– Дело, видимо, не только мирское? – улыбнулся Греков. – Вы знаете, что митрополит обратился к нам за помощью?

– Слыхал.

– Что у вас похитили, при каких обстоятельствах?

– Обнаружилась пропажа утром, – тяжело вздохнул священник, – воры решетки окна распилили и проникли внутрь храма, выбив стекла. Иконы взяли – было у нас несколько старых икон, московской школы. Вы понимаете в этом?

– Немного.

– Ценные иконы, с душой писаны. Я не мастер рассказывать, не могу на словах передать. Попросите в епархии, там вам лучше объяснят. А из утвари… Утром, когда пришел, церковь закрыта была. И внутри я сначала ничего необычного не заметил. Только когда к алтарю подходил – вижу, книги разбросаны! Забеспокоился, тороплюсь войти в ризницу, а там замки хранилищ ценностей взломаны. Потиры, знаете, чаши такие, с эмалями и камнями разными, три штуки украли, крестов наперсных, вот как на груди у меня, две штуки было. Хорошей работы, прошлого века, серебро с позолотой, эмалью отделанные. Цепочки к ним. Иордань, ну как вам объяснить, купель это для крещения младенцев, тоже унесли. Серебро хорошее было, а весу в ней три четверти пуда! Думаю, не один злоумышленник был. Разве унести этакую тяжесть одному? Вот, пожалуй, и все. Надеетесь отыскать воров?

– Надеемся.

– Ну, дай-то вам Бог! – размашисто перекрестился отец Никифор.

– Почему же вы сразу не заявили в милицию?

– У каждого, молодой человек, свое начальство есть. У вас свое, у меня – свое. Вот я своему начальству и сообщил. Грех большой на Святую Церковь посягать. Человек вообще воровать не должен! Трудом надо жить, ибо сказано: "В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из коей ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься". Вы хотите поскорее всех счастливыми сделать, нет, не вы лично, власть ваша, которую представляете, а человек он зол и грешен. Ему душу менять надо, чтобы он от греха отошел. Только тогда и будет счастие на земле. Но душу менять – дело долгое…

– В одном вы правы – трудиться надо, – согласился Греков. – Кто своим трудом все добыл, тот чужого никогда не захочет. Это верно. Мы хотим, чтобы человек создавал, созидал, вот и будет ему счастие. А душа? Что же вы раньше у буржуазии душу не меняли? Я тоже Священное Писание немного знаю: "Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их". Вот так и класс эксплуататоров – не сеял и не жал, не стоял у станка, но питался не милостью Отца Небесного, а трудом подневольных.