Шрифт:
Под утро Генку, дремавшего на лавке, тихо растолкал Генералов.
– Идет кто-то…
Быстро открыв глаза, Шкуратов уставился в сторону крыльца. Вот мелькнула маленькая тень. У двери завозились, отпирая. Да что-то мал больно человек, стоявший на крыльце. Женщина? Нет, не похоже. Ребенок? Ну да, мальчишка! Что он здесь делает?
– Вроде как извозчик недалеко проехал, – зашептал Мишка. – А потом смотрю – идет…
Хлопнула дверь. Мальчишку впустили.
– Приготовились! – скомандовал Шкуратов, поправляя наган за поясом.
Подняли Сергуню затемно. Павел был уже одет, ждал. Николай Петрович сунул мальчику в руки кусок хлеба с колбасой «собачья радость», вместо завтрака, велел идти с Павлом.
Вышли. Долго петляли незнакомыми улицами. Наконец за очередным углом показалась извозчичья коляска с дремавшим на козлах неопрятным стариком. С детства привычный к лошадям, Сережка сразу определил, что конь, запряженный в коляску, хорош. Чувствуется, что резвый.
В коляске уже сидел какой-то дядька – мордатенький, галстук-бабочка, приличный костюм. Он молча кивнул Павлу. Уселись в коляску. Старик махнул вожжами над спиной коня. Тот ходко принял с места.
Всю дорогу молчали. Мордатенький вроде как дремал, притулившись в углу. Пашка сопел, курил. Сергуня съел колбасу и хлеб.
Ехали долго, чуть не через весь город. Старик, правивший конем, словно нарочно выбирал самые глухие улицы и переулки. На набережной Москвы-реки, когда показались белеющие в свете раннего утра стены монастыря, коляска остановилась. Мордатенький слез, махнул рукой в сторону монастырского сада, раскинувшегося на береговой круче.
– Там… И быстрее. Ждите у моста.
Пашка кивнул, и они снова поехали. Теперь уже недалеко.
– Видишь дом? Пойдешь туда… – Пашка щелчком отбросил окурок очередной папиросы. – Запоминай, Исусик, что делать и как говорить…
– Этто было леттом, в теплую погоду… – мучая старенькую семиструнную гитару, фальшиво пел Сенька Бегемот, известный всей Таганке налетчик. В углу, почти неслышно за громким Сенькиным пением, хрипел граммофон. Паучиха, порядком усталая, пристроилась у двери – она уже скупила кое-что по мелочи у подгулявших и теперь ждала только, чтобы они угомонились и завалились спать. Скоро, скоро завалятся – самогон кончается.
Марфа уселась на Колькин пиджак в полоску, которым он так гордился. То бормотала пьяные слова, то смеялась, то вытирала пустые слезы. Псих тянул ее в другую комнату, а она упиралась, вцепившись грязными пальцами в край старого дивана.
– Ну нет… Ну погоди…
– Ты познакомила с «малиной» и наганом… – ревел свое захмелевший Сенька Бегемот.
Услышав стук в дверь, робкий, незнакомый, Паучиха насторожилась, вышла в сени. Поглядев в щель между досками пристройки, открыла дверь, впустив мальчонку, худенького, светловолосого.
– Чего тебе? – она сложила толстые руки на животе и посмотрела на него с брезгливым недоумением. – Шляются тут!
– Кольку Психа… – пролепетал мальчишка.
– Ишь ты… А почто он тебе, сопля ты этакая?
– Ему велено передать, – мальчишка смотрел исподлобья.
– Жди, – бросила Паучиха и, тяжело переваливаясь на толстенных ногах, вышла.
Буквально через минуту в сени выскочил Колька Псих, поправляя спадающую на лоб косую челку.
– Ну? – уставился на мальчишку пьяными глазами.
– Ты Колька?
– Ну я, говори, чего…
– Ангелина тебя ждет у монастыря. Велела сейчас идти. Никому, сказала, не говорить.
Псих ненадолго задумался. Потом согласно кивнул.
– Я сейчас, отведешь. Не уходи, а то по шее!
Он быстро вернулся в комнату. Зло выдернул пиджак из-под тощего зада Марфы – расселась тут, курва, – накинул его на плечи.
– Наливай, Сеня, я мигом…
Псих вывалился на крыльцо по-пьяному шумно, спотыкаясь и пошатываясь. Чертыхнулся, уронив свой картуз. Поднял, отряхнул, ударив о колено. Надел. Поплелся за мальчишкой.
– Куда это они? – прошептал Генералов. – Светает только.
– Самое их время, – сплюнул Шкуратов. – Но откуда мальчишка? Давай за ними, остальные, видно, догуливать будут. А нам этого упускать никак нельзя.
Свежий воздух, видимо, немного отрезвил Психа, тот заметно прибавил шагу. Стало ясно, что Колька и мальчишка идут к Москве-реке, в сторону монастыря. Сейчас кончатся переулки, по-московскому кривые, тесно застроенные, потом будет широкая площадь перед монастырем, а дальше – заросли бывшего монастырского сада, густо разросшегося под белыми стенами. Главное – незаметно для преследуемых пересечь площадь. Потом, на садовых дорожках у стен, будет проще. Там есть где спрятаться – кругом кусты, деревья.