– Много всего там было. Фуше, например.

– Кто такой? Не знаю.

– Жозеф Фуше? Французский министр полиции. И вообще очень скользкая личность. Он то за одних был, то за других.

– Помутил, в общем, воду, – подытожил Генка. – Мало еще знаю, ой мало. Как думаешь, учиться будут направлять? Я бы попросился. Но сначала гада этого поймаю, который от меня у монастыря ушел.

– По-моему, Фома… Вон, гляди, лохматый, – Федор показал на нечесаного парня в темной рубахе, толкавшегося около касс.

Пробравшись сквозь толпу, они подошли к Фоме. Греков тронул его за рукав:

– Здорово, Фома!

– Привет… – Фомичев недоуменно оглянулся. Незнакомые фраера. Один даже в кожанке… В кожанке!

Фома, резко оттолкнув Федора, кинулся в сторону. Шкуратов едва успел его поймать за руку. Фома взвыл:

– Пусти, сломаешь!

– А ты не бегай, – назидательно сказал Генка. – В МУР поедем…

– Что я тебе, начальник, костью в горле стал? – Фома сидел на стуле в кабинете Грекова, притихший, сгорбившийся, уронив руки между колен. Пальцы мелко дрожали, выдавая скрываемое волнение. – Кому Фома добра не сделал?

– Откуда крест у тебя? – поинтересовался Шкуратов, отвернув полу пиджака Фомы.

– Нельзя, что ли? Ношу в знак отрицания религии.

– Где взял?

– Где взял, там больше нету, начальник. Кореш подарил.

– Крест краденый, Фомичев, – спокойно сказал Греков. – В Вахрушенской церкви украли. Знаете об этом?

– Я?! Откуда мне знать? Нужен тебе, так на, забери… – Фома быстро снял через голову цепочку и швырнул крест на стол. – Возьми символ порабощения и дурмана! Могу идти?

– Рано собрался, – Шкуратов повертел в руках отобранный у Фомы нож.

– Это хлеб резать, – с ухмылкой пояснил Фома. – Что еще?

– Скажите, Фомичев, где вы были позавчера ночью?

– Заладили, скажи да скажи… А я помню? Я вот тоже могу тебя, начальник, спросить: где ты был на прошлой неделе во вторник? Ты помнишь? То-то… Мне незачем запоминать.

– Скоро выясним, есть зачем или нет. Пятна какие-то странные на лезвии. Это не кровь, а? – поинтересовался Геннадий.

– Может, я куря зарезал или порося… – скорчил шутовскую рожу Фомичев.

– Или Кольку Психа, – закончил за него Греков.

– Ты чего, начальник? Сам псих? Зачем мне его резать?

Фома выпученными от страха глазами уставился на Федора. Непослушными пальцами нащупал пуговицы на вороте рубахи, попытался расстегнуть. Не вышло. Рванул, оторвав. Тяжело заходил кадык на жилистой шее, покрывшейся липким потом.

– Хотя бы за крест.

– Не золотой он, – быстро ответил Фома, – не золотой – серебряный, только позолоченный…

– Откуда знаешь?

– Проверял… – Фома с натугой проглотил тугой комок, застрявший в горле, перевел глаза с Федора на Шкуратова и обратно, ища в их лицах сочувствия. – Не убивал я его… Нет на мне таких делов, чтобы убивать. Ошибка это.

– Потрудитесь тогда объяснить, откуда крест. Скажете, в карты выиграли? Старая песня… Церковь вместе с Психом брали?

– Не был я там! Сроду на такие дела не ходил. Отпустите за ради Христа!

– Не могу, Фомичев. Крест краденый есть, нож со следами крови. Не помните, где были… Придется задержать до выяснения, – развел руками Греков.

– Подарил он мне крест, Колька… – быстро облизав языком пересохшие губы, сказал Фомичев. – Встретились недели три назад у "Великого немого", тогда и подарил. Дело, говорил, хорошее могу предложить. Легаши, то есть, извините, гражданин начальник, милиция, стало быть, уголовная, делом этим не интересуется, а куш приличный. Я, сколько, говорю, это – приличный-то? А он не сказал. Крест вот подарил, а не сказал… Я говорю: зачем мне крест? Продашь, сказал, и ответ дай о деле. Думать, мол, долго некогда. Пока будешь думать, все дела кончатся, и быть тебе без взяток, и не мельтешись, мол, уголовке ты будешь без надобности. Вот и получилось – "без надобности"…

– А дальше? – заинтересованный рассказом Фомичева, спросил Греков.

– Не наши его шлепнули, точно! – убежденно прижал руки к впалой груди Фома, – чужой кто-то. Наши его все как пустого балабона знали, ну, морду могли набить по пьянке, а чтоб прирезать? Не-е… Наши бы не стали. Поперек дороги чужому встал. Или в большие дела попутался… Думай, говорил. А что мне думать, я не лошадь. Вы меня не обманываете, что Кольку прибили?

– Резону нам нет, Фомичев, обманом заниматься.