Везти мертвяка очень не хотелось. Боялся их Алексей. Надо было придумать, как отвертеться от этого дела.

Он подошел к милиционеру, раздвинув любопытных.

– Кобыла у меня не поена. Может, сгоняю, пока тут это?..

– Не могу разрешить, – отмахнулся милиционер, – у начальника спросить надо.

– Так ты пусти, я пойду спрошу.

– Иди, – равнодушно согласился милиционер. Поручив одному мальцу приглядеть за кобылой, Алексей пошел по дорожке сада. Где тут они? Только бы разрешили, а там видно будет. Уехал вроде кобыленку напоить…

Заметив распростертое на дорожке тело и стоящих рядом с ним на коленях доктора и молодого вихрастого парня, Алексей замедлил шаги. Главного, в кожаной куртке, видно не было. Любопытство пересилило страх. Осторожно ступая, Метляев подошел ближе и через спину доктора взглянул на лицо убитого.

– Господи Иисусе! – сдернув картуз, перекрестился побледневший Алексей – на него мертвыми, навсегда остановившимися глазами глянул Колька Псих.

– Зачем вы тут?

Извозчик быстро обернулся. Человек в кожаной куртке смотрел строго.

– Занемог… Живот прихватило… – скорчил страдальческую мину Алексей. – Отпустите за ради Христа! Милиционер вам другого возчика поймаит… А я занедужил.

– У нас доктор есть.

– Нет… – отшатнулся Алексей. – Не дамся после мертвяка смотреть!

– Да ну его к бесу! – зло сказал подошедший Шкуратов. – Пусть катится!

– Хорошо, иди. Скажи милиционеру, что я тебя отпустил, – распорядился Греков.

Сдерживая нетерпеливое желание побежать сломя голову, Метляев нарочито медленно дошел до своей коляски. Не спеша взобрался на козлы, разобрал вожжи и тронул кобылу.

И только отъехав подальше от страшного места, привстал, взмахнул над головой кнутом и погнал кобылу вскачь, нахлестывая нещадно ее тощие бока то кнутом, то длинным концом вожжей. Скорее, скорее!

Вот и спуск к Яузе, въезд на знакомую улицу, где прошло детство. Наконец-то и папашкин двор. Наскоро привязав кобылу, запаленно поводящую потными боками – надо было бы обтереть скотинку, да некогда, потом, все потом, – Алексей, даже не вытерев сапог о положенный на крыльце половик, ввалился в дом.

Родитель хозяйничал: стоя у стола, деревянной ложкой мял в миске картошку, скупо подливая из большой бутылки из-под шампанского «Редерер» подсолнечного масла, словно отмеривал драгоценную редчайшую жидкость, отдавая ее в долг без возврата.

Не в силах вымолвить от пережитого волнения ни слова, извозчик прислонился плечом к косяку, вытирая свое одутловатое, мокрое от пота лицо большим красным платком.

– Хе, Алешка! – подслеповато прищурился на него Иван Васильевич. – Чей-то ты задохся, ровно на тебе воду возили? Ну, охолони… Картоплю вот с маслицем будешь? Да чего ты дышишь-то как? Или вместо своей кобылы на себе тарантас возил?

– Папашка!.. – немного отдышавшись, Алексей наконец обрел возможность говорить. – Беда, папашка!

– Какая беда? – Иван Васильевич обессиленно сел на табурет.

– Психа зарезали! – сделав шаг к нему, свистящим шепотом сообщил сын.

– Как?.. Да откуда ты-то? Откуда знаешь? – затеребил его рукав отец.

– Оттуда… – Алексей шумно перевел дух и, схватив со стола чайник, жадно припал к носику. Долго пил; напившись наконец, поставил чайник на стол; брызгая слюной, заговорил торопливо: – В наряд меня распределили сегодня, милицию возить, у них своих не хватает, ну и подряжают нас по очереди на разъезды…

– Да не тяни, Алешка! Черт лопоухий! – простонал старый серебряник.

– Ездил я с ними сейчас. Псих там, у монастыря, лежит, зарезанный. Сам видел, доктор его аршином зачем-то мерил.

– Может, обознался? – с надеждой спросил Метляев-старший.

– Чо я, слепой или Кольку не знаю? Аж сердце захолонуло, как увидал. Чего делать будем?

– Ах ты, Господи, вот наказание-то…

Иван Васильевич вскочил, суетливо забегал по комнате, бестолково переставляя попадающиеся под руку вещи.

– Папашка! В выгребную яму надобно все кинуть, – предложил Алексей, тяжело усаживаясь на лавку у стены.

– В яму, в яму… Это же деньги, да какие, дурень! – постучал себе по лбу согнутым указательным пальцем отец.

– Не жадничай! Давай, ежели так хочешь, коль чего поценнея, отвезу себе, спрячу, а остальное в яму.

– Эва! – остановился напротив него Иван Васильевич. – Вот она, сыновья благодарность родителю! Себе захапать золото хочешь? А родитель по старости лет помирай в нищете?