– Папашка! Не в этом дело! Милиция теперича точно искать станет! На убивцев они лютые, а там и до золота могут докопаться.

– Без тебя знаю… – огрызнулся отец, мечась по комнате. – Но деньги, деньги-то какие, Господи! И все теперя прахом… Лешка! Черт лопоухий! – внезапно пришедшая в голову мысль поразила своей простотой Ивана Васильевича. – Так хорошо ведь, что прирезали его! Хорошо!

– Ну да, чего уж лучше, – Алексей скорчил кислую рожу, потом покрутил пальцем у своего виска. – Рехнулся ты, папашка, совсем!

– Не, не… – замахал на него руками отец. – Дурень! Теперь эти, кто Кольке золото давал, ко мне не придут! Понял?

– Да? А ежели придут? Тогда, как Псих, кончишь, – набычился сын.

– Скажу, что он все забрал, и дело с концом.

– Не поверют… – Алексей тяжело вздохнул. Перед его глазами до сих пор стояло мертвое тело, распростертое на дорожке старого монастырского сада.

– Поверют, поверют. Психа нет? Нет! А спрос с него, в первую голову. Скажу, забрал – и все, – не унимался старик, никак не желавший расставаться с золотом.

– Папашка, а вдруг ВЧК, уголовка нонешняя? Милиция?

– Ну и шут с ними! Золотишко все одно наше будет! Шубу себе на хорях справлю, торговлишку заведу…

– Найдут, папашка!

– Не найдут! – упрямо выставил козлиную бородку Иван Васильевич. – Господин жандармский ротмистр да полицейский пристав с чинами сыскной полиции при царе-батюшке куда умнее этих были. Головы! В университетах обучалися! И то не нашли. А этим куда-а… – он пренебрежительно махнул рукой. Завертелся по комнате, шаря вокруг себя глазами. – Где он? Ага, вота!

Старый серебряник поднял топор, подал сыну.

– А ну, вынай порог у двери!

– Ты чо, папашка?!

– Делай, что говорю! – визгливо прикрикнул Иван Васильевич. – А я пойду горн вздую. Пиджак свой сыми, землю для формы готовить будешь…

Кино родилось 28 декабря 1895 года в Париже, на бульваре Капуцинов, в подвальчике «Гран-кафе», где состоялся первый сеанс ленты, отснятой братьями Люмьер. Через полгода кино уже было в России.

В доме шесть по Большой Дмитровке 18 мая 1896 года в помещении театра Солодовникова состоялся первый в России киносеанс. А в 1904 году открылся первый кинотеатр на углу Столешникова переулка и Петровки. И начали кинотеатры расти, как грибы, – дело оказалось доходным, а публика весьма охочей до нового зрелища. Появился "Синематографический театр" на Страстном бульваре, потом в гостинице «Метрополь» открыли кинотеатр «Модерн», «Ампир» на Арбате и «Ампир» в Марьиной роще – излюбленном месте гуляний небогатых москвичей, «Гранд-электро» на Тверской и на Сретенке, который потом переименовали в "Большой Московский", как некогда популярный трактир. В четырнадцатом году на Чистых прудах построили «Колизей», на Садовой-Сухаревской – «Форум», на Тверской открылись «Прогресс», «Сфинкс», «Колибри», «Аполлон», «Амур», "Миньон"…

Греков и Шкуратов шли в кино. Вернее, к кинотеатру "Великий немой", где постоянно обретался некий Фома – Кузьма Фомичев, называвший себя свободным анархистом, дружок убитого Кольки Психа.

После убийства карманника арестовали всех, кто находился на «малине» Паучихи, но никто из них ничего толком не знал. Только Сенька Бегемот, плача пьяными слезами, твердил, что Кольку прирезал не кто иной, как Фома. Он так и пошел в камеру, сопровождаемый милиционером, размазывая по лицу пьяные слезы и сопли.

Вспоминая эту картину, Федор поморщился: сколько же грязи осталось в наследство от самодержавия и Временного правительства! Тот же Сенька – здоровый сорокалетний мужик, ему бы работать, а он? Давно надо было прихлопнуть этот притон в Дубровках, и вот наконец прихлопнули.

– Я вчера Пушкина кончил читать, – отвлек его от размышлений Генка, – все как есть, полное собрание сочинений прочел. От корки до корки. Ничего писал, подходяще. Раньше не до того было, а теперь как свободная минута, так читаю. Еще Достоевского прочел. Как раз по нашей части – "Преступление и наказание".

– Ну и как? – улыбнулся Федор.

– Классового сознания у Раскольникова не было. Чутьем знал, что не так все, что эксплуататоры жизнь в засилку взяли. А действовал прямо как анархист.

– Думаешь, можно было ему объяснить, как надо?

– Ха! А кто же ему тогда объяснил бы? Но мне это меньше понравилось. Вот про французскую революцию – это да, сила! Какие люди: Марат, Робеспьер! Но пролетариат ихний больно темный был, потому им и свернули шею. Наполеон – это ж чистая контра! Второй Корнилов.