— А помните, как миледи соблазняет Фелтона? — спросил Родни.

— Еще бы не помнить, — ответил пожилой господин и покосился на жену, лицо которой выражало живейший ужас. — Можешь не смущаться, дорогая, наш юный друг употребил слово «соблазнять» в самом общем смысле, в значении «уклониться от долга», только и всего. Впрочем, есть одна книга, которая моей жене нравится, — теперь он опять обращался к Родни, — наши внуки прошлой зимой прочли ей «Ветер в ветлах». Нетрудно догадаться, что она влюбилась в Жаба.

— Неправда, — возмутилась пожилая дама, — он просто отвратителен.

— Ну что вы, — позволил себе не согласиться Родни, — он славный и добрый, только хвастун.

— Вот именно, — поддержал его пожилой мужчина. — Никто из нас, увы, не лишен недостатков, даже ты, моя дорогая. К тому же он был из первых автомобилистов, хотя я не уверен, можно ли поставить это ему в заслугу. Во всяком случае, к педагогам он относился с нескрываемым пренебрежением, которое наш друг наверняка разделяет. — И он, от души смеясь, процитировал — «В Оксфорде много ученых мужей соображают не слабо…»

— «Но всем им, конечно, весьма далеко до умнейшего мистера Жаба», — закончил Родни и тоже засмеялся. Однако веселость его как рукой сняло, когда пожилая дама спросила:

— Ты, должно быть, тоже много читаешь своей маме вслух?

Родни помолчал, прежде чем ответить.

— Да, — сказал он наконец. — Понимаете, у меня мама инвалид, она нуждается в моей помощи.

— Ты настоящий сын, — сказала пожилая дама. — Скажи, а чем занимается твой отец?

— Папа адвокат, — ответил Родни. — Бедный папа, — добавил он и глубоко вздохнул.

— Такой маленький мальчик — и так тяжко вздыхает! — сказала пожилая дама.

— Я просто подумал, как тяжело бывает, когда люди не понимают друг друга. Папа ведь, в сущности, человек очень добрый, но его раздражает, что мама все время ворчит. Он никак не хочет понять, что это у нее от непереносимой боли. Наверное, поэтому он и запил. Когда он приходит пьяный, он ругает маму нехорошими словами, а мама плачет и говорит, что лучше умереть, чем так жить.

— Не расстраивайся, малыш, — сказала пожилая дама, — имея такого сына, ради одного этого стоит жить.

— Папа тоже так считает, — Родни окончательно вошел в роль, — нам с ним очень здорово вместе, когда мы бродим за городом или по берегу моря. Чего он только не знает, и про птиц и про рыб. С ним так интересно. Если бы мама видела его в эти минуты! Вы знаете, я все думаю, что я просто обязан помочь им понять друг друга — ведь, кроме меня, некому.

Все это время пожилой господин что-то чертил тростью по гравию. Наконец он поднял голову, окинул Родни насмешливым взглядом и сухо произнес:

— Помочь людям понять друг друга может оказаться не так-то просто.

Изобразив на лице трогательное смущение, Родни ответил:

— Я знаю, это будет нелегко. Ведь я еще маленький.

Пожилой господин поднялся, потрепал Родни по плечу и сказал уже мягче:

— Я бы на твоем месте так не огорчался. Взрослые народ чудной — сегодня они ссорятся, а завтра мирятся, Ну-с, дорогая, нам пора, — добавил он.

Пожилая дама наклонилась, поцеловала Родни в лоб, затем достала из сумки визитную карточку.

— Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, вот мое имя и адрес, — сказала она. — А ты все-таки большой молодец, так и знай!

Родни опоздал к чаю, но миссис Брент, казалось, и не заметила этого. При виде ее он вдруг вспомнил, что соврал священнику, и ужаснулся, не звонила ли миссис Картрайт. Однако лицо матери, как он ни всматривался в него своим опытным глазом, бури не предвещало, и он по привычке успокоился. «Кажется, пронесло, — подумал он. — Господи, — шептал он себе под нос, — больше никогда не буду врать, только бы на этот раз обошлось».

Он обратил внимание, что на маме черное платье, схваченное на плече бриллиантовой булавкой, и черная шляпа с перьями, завивавшимися над ухом. Значит опять уходят. За все каникулы они всего четыре раза оставались вечером дома, но и тогда звали к себе гостей, так что ему приходилось ужинать одному. И почему они совсем не разговаривают с ним? Еще мама, бывает, поговорит, да и то когда больше не с кем. Обычно, когда они оставались одни, она говорила: «Господи, неужели мы одни, даже не верится. Наконец-то можно дух перевести. Слушай, Родни, ты бы занялся своим делом, а то я хочу все закончить к папиному приходу, а ты меня отрываешь». Сегодня вечером пришла тетя Айлин, и мама, естественно, разговаривала с ней. «Вот такая собеседница маме и нужна», — подумал Родни, исподтишка поглядывая на круглое, бледное, словно раз навсегда удивившееся лицо тетки, на ее приподнятые брови, полураскрытый рот и огромные серьги, позвякивающие в такт восхищенным возгласам: «Да что ты?!», «Не может быть!».