– Какое у нас путешествие удачное, не так ли, рара?

На маленьких станциях состав останавливался по техническим нуждам. Солдаты курили, разбредались по перелеску или валились на лугу, прямо в скошенную щеткой траву.

Софья Александровна чинно усаживалась под белым зонтиком в тени ближайших деревьев, в окружении фрейлин и дочерей.

– Не могу больше, - отряхивая подол летнего платья, решительно выговорила, наконец, Вера. – Я засиделась в вагоне и в девках! От запаха железной дороги уже тошнит. Пойду с рара в лес прогуляюсь, хоть отвлекусь немного!

– Что это за дерзости?! – сдвинула брови mama, однако, Вера подбежала к отцу, прося разрешения сопровождать. Было видно, как Федор Николаевич улыбнулся и кивнул головой.

– Мы тоже, мы тоже! – подскочили со своих мест Надя и Люба.

Софья Александровна не успела отдать им решительного приказа остаться, дочери уже увлекали отца в лес.

– Никакого воспитания в такой обстановке, - вздохнула mama, обращаясь к верным фрейлинам.

Довольные барышни носились по перелеску, ломая сухие ветки под ногами и пугая ящерок. Нашли заросли дикой малины и щавеля, пенек с опятами и семейку лисичек, и вернулись к составу уставшие, исцарапанные колючими ветками малинника, но с трофеями. Вечером семья ужинала жареной картошкой с грибами и пила чай со свежим малиновым конфитюром. Никогда еще еда не казалась им такой вкусной.

Между гвардейцами и прислугой бывшего государя постепенно налаживались отношения. Учитель Иоанна был чудесным рассказчиком, и солдаты собирались около него, слушая уроки на природе в духе Руссо, словно прилежные гимназисты. Несколько солдат из охраны принялись ухаживать за миловидными комнатными девушками бывших царевен – Таней и Аней. Их взаимные робкие заигрывания чрезвычайно интересовали сестер. Некоторые особенно смелые гвардейцы пытались делать комплименты и «барышням». Надежда как-то подслушала диалог между командиром и одним из своих незадачливых «поклонников» и потом вечером пересказывала сестрам.

– Уж очень мамаша у них строга, – сокрушался солдат. – Никакой воли не дает.

– А и правильно, - отзывался командир. – Твоя мамаша тоже, небось, своих дочерей блюдёт!

Вера и Любочка покатывались со смеху в своих постелях. С тех пор строгие взгляды и замечания mama сестры называли «мамаша нас блюдёт» и чрезвычайно веселились по этому поводу.

Вдалеке показался силуэт величественных Уральских гор. Миновали Урал ночью, Екатеринбург проехали с занавешенными окнами. Весь день двигались без остановок. По молчанию и серьезным лицам конвоиров и комиссара, Вера поняла – скоро конец их пути.

Рано утром поезд остановился в Тюмени, рядом с пристанью, где семью бывшего государя ждал пароход с символическим названием «Русь». В обстановке строгой секретности, в плотном кольце охраны, «господин полковник», как теперь обозначался Федор Николаевич, с супругой и детьми, взошел на борт. Уже оттуда Вера с сестрами и братом наблюдали, как грузили их основной багаж на соседний пароход, как медленно распределялись люди. На «Руси» и сопровождающем «Кормильце» арестованные Никитины со слугами и конвоирами отправились по реке Тура, потом вошли в Тобол. Река стала шире, берега выше. Ранним утром показались белые купола церкви и темные крыши деревенских изб – пароход шел мимо села Рождественское, где родился и жил до своих странствий Еремей Заплатин. Глазами, полными слез, Софья Александровна смотрела вдаль, шепча благодарственную молитву. Близость к памятному месту показалось бывшей государыне добрым знаком.

Скоро причалили в Тобольске. На пристани собралось много народу, но люди вели себя прилично и тихо, лишь с любопытством рассматривали охраняемых многочисленными гвардейцами немолодого полковника с Георгиевским серебряным крестом, держащего за руку мальчика лет десяти в солдатской шинели, и дам – одну строгую и в возрасте, в черном модном пальто, и четырех стройных девушек в похожих темно-синих дорожных костюмах. Во всех храмах звучали колокола – был праздник Преображения Господня. Так, под торжественный перезвон, семья бывшего правителя прибыла на место ссылки.

По иронии судьбы поселили самодержца на улице Свободы, в доме губернатора. После царскосельского дворца комнаты показались маленькими, темными и грязными. Едва распаковавшись, все приехавшие принялись за уборку. Первый этаж был отведен прислуге, второй – семье. Дом окружал высокий забор, недавно еще надстроенный, чтобы наверняка исключить побег. Имелся небольшой дворик с тенью от разлапистых кленов и запущенный огород. Жить было можно.

Софья Александровна изо всех сил поддерживала светский тон – требовала переодеваться к столу и соблюдать субординацию, старательно прописывала простое меню на карточках с гербами своим острым строгим почерком. Вере казалось это нелепым, но она понимала mama, которая была так резко оторвана от привычной жизни. Сами сестры называли друг дружку «мещанками», вскоре начали понимать местный говор и смело вступали в перепалку с конвоем из-за мелких надобностей. Надежда даже стала отличать командира одной смены, бывшего студента Московского университета, обаятельного русоволосого молодого человека лет двадцати пяти. Смешливая Любочка дразнила старшую «невестой», но сестры дружно прикрывали запрещенные диалоги между Надин и охранником-ухажером от mama и бдительного учителя-швейцарца. У служанок царевен в разгаре были романы с солдатами, начавшиеся еще по дороге, и барышни с интересом следили за перипетиями развивающихся отношений, иногда снабжали девушек мелкими дамскими хитростями из своих запасов.

Пока позволяла погода семья пила чай на обширном балконе второго этажа, всегда привлекая к себе немалое количество зевак. Но в Тобольске зима наступила рано, и уже в октябре выпал первый снег. Время пребывания на свежем воздухе было ограничено. Долгие темные вечера «господин полковник» с супругой и детьми проводил в душных гостиных за чтением и осторожным обсуждением событий. Хоть и с опозданием, к ним пришли известия из Петрограда – в конце октября в столице случился военный переворот с участием матросов и армии. Временное правительство пало, власть перешла Советам. Председатель Нерецкий бежал за границу, многие депутаты оказались в тюрьме. Новости чрезвычайно взволновали и расстроили Федора Николаевича.