Платонъ Пирожковъ во время пути совсмъ истомился любопытствомъ и не могъ больше переносить своего незнанія.

– - Постой! какъ ты сказалъ? бловолосая... маленькая... тоненькая?-- быстро спрашивалъ Вово.

– - Такъ точно-съ... дворникъ говоритъ: волосы, говоритъ, блые, что твой ленъ, а махонькая, говоритъ, такая, что вотъ взялъ, посадилъ ее на ладонь, прихлопнулъ -- и нтъ ничего!

«Богъ мой, да, вдь, это Ninette!-- чуть было громко не крикнулъ Вово:-- она... другому некому и быть... Сумасшедшая!.. Ну, дточки!»

А совсть опять упрекнула -- вдь, онъ и у Хрепелевыхъ не былъ посл «скандала». Можно себ представить, что тамъ творится! Онъ ршилъ сегодня же къ нимъ похать и постараться увидть Ninette. Она ничего отъ него не скроетъ. Но прежде всого надо навдаться къ Наталь Порфирьевн. Онъ видлъ ее на одной изъ панихидъ, только ни слова не сказалъ съ нею, а на похоронахъ ее не было.

– - Такъ кто же это? сдлайте божескую милость!-- между тмъ изнывающимъ тономъ тянулъ «дятелъ».,

– - А я почему знаю,-- сказалъ Вово.

– - Такъ вы узнайте, безпремнно узнайте, потому ежели теперь эта самая любовная канитель еще начнется, да съ двухъ концовъ, тогда, прямо говорю, все пойдетъ прахомъ!..

Платонъ Пирожковъ вдругъ оскся и очень странно фыркнулъ носомъ.

Вово съ изумленіемъ взглянулъ на его нелпое лицо, подергиваемое жалкой гримасой, и увидль, что онъ вотъ-вотъ сейчасъ разревется.

– - Никакъ ты ужъ и рюмить собрался?.. Ну, чего тамъ... полно!-- ласково проговорилъ онъ и похлопалъ «дятла» по плочу.

Слова эти произвели поразительное дйствіе. Платонъ Пирожковъ сразу выпрямился, закинувъ голову, ощетинилъ усы и отставилъ ногу.

– - Это кто-жъ такое... рюмитъ!.. Я-то?! Обознались ваше сіятельство!-- мрачно заговорилъ онъ.-- Что я, баба что-ли! Да и нечего сказать, невидаль!.. Мн-то что! Пускай себ пропадаетъ баринъ, они мн ни братъ, ни сватъ, я лакей ихній, а они господинъ, ну и пускай пропадаютъ!.. Богъ имъ судья -- всю-то жизнь мою они погубили... Можетъ, я теперь человкомъ былъ бы, а по ихней милости что я такое?.. тьфу! мочалка!..

Платонъ Пирожковъ остановился и, принявъ боле скромную позу, ужо совсмъ инымъ, скорбнымъ тономъ продолжалъ:

– - Вдь, еще въ Снжков, какъ ребятками мы были, они надо мной тиранство свое показывали... Бывало, нашалятъ они что-нибудь несообразное, чувствуешь, что безъ строгаго взысканія никакъ не обойтись, сейчасъ и бжишь либо къ барын, либо къ мусье Жульяру и въ ноги: простите, молъ, это я все надлалъ, я долженъ быть въ отвт, а Михайло Александрычъ ни-ни... Ну, и попадетъ иной разъ, барыня-то больше прощали, а мусье Жульяръ скъ, то-есть, такъ надо сказать -- дралъ безъ милосердія... Мальшишка, говоритъ, кошонъ рюсъ, говоритъ, и приказываетъ Семену: сэкъ иво, сэкъ, говоритъ, карашо сэкъ! А Семенъ буфетчикъ и радъ -- аспидъ былъ, какъ есть палачъ... такъ отдерегь, что потомъ дня три все наровишь бочкомъ присаживаться, потому прямо и ссть-то невозможно...

Вово, снявъ пудермантель, продлывалъ гимнастическія движенія руками и ногами, присдалъ, подпрыгивалъ, вертлъ туловищемъ, улыбаясь смотрлъ на «дятла» и начиналъ чувствовать настоящее умиленіе.

– - Такъ чмъ же Михаилъ-то Александровичъ тебя тиранилъ?-- наконецъ, воскликнулъ онъ, лаская бднаго «дятла» своими великолпными бархатными глазами.-- Разв онъ заставлялъ тебя брать на себя его провинности?

– - Заставлять не заставляли, а все-жъ таки мн отъ этого не легче, драли-то не ихъ, вдь, а меня,-- объяснилъ Платонъ Пирожковъ.

– - Ну, да что розги!-- помолчавъ, продолжалъ: онъ -- то были цвтики, а ягодки-то впереди созрвали. Выросли мы, жить, что называется, стали... Такъ нешто это жизнь моя была... сами посудите, ваше сіятельство: всякій человкъ свое удовольствіе иметъ, свою волю, свободу... время придетъ, своимъ домкомъ обзаведется, женой, дтишками. А я, прости Господи, бобылемъ былъ, бобылемъ и остался, рабомъ ихнимъ былъ, рабомъ и по сіе время... Имъ весело, а мн отъ ихъ веселья какая прибыль? Сапоги да платье ихнее чищу, пыль обметаю. Плохо имъ -- тутъ вотъ и мн плохо... Старая барыня померли, они грустятъ, какъ тнь ходятъ -- и я за ними. Съ барыней, съ Лидіей Андреевной нелады идутъ, такъ и у меня душа не на мст. Они мечутся изъ города въ городъ, и я за ними. Амуры пошли Снжковскіе, съ барышней Лукановской въ парк пропадаютъ, а я караулю, какъ-бы кто въ паркъ не прошелъ, да, Боже упаси, чего не замтилъ... Барышня за князя замужъ, а я дрожу, какъ осиновый листъ, ночей не сплю напролетъ, у дверей прислушиваюсь, пистолеты, ножи, бритвы стерегу, какъ бы грха не случилось... потому, больно они страшны тогда были... и-и!.. не приведи Господи!.. О заграницахъ нашихъ ужъ и не говорю, ежели поминать эти мытарства, такъ лучше набрать себ полыни въ ротъ, да и жевать... Нтъ, ваше сіятельство, хоть я и простой человкъ, хотъ мать родила и въ дворовой изб, а все-жъ таки никто не похвалитъ ихъ за то самое...

– - За что за что?-- съ серьезнымъ видомъ спрашивалъ Вово, становясь въ фехтовальную позу, наступая на «дятла» и вертя передъ его грудью кулакомъ.

– - А за то, что они изъ меня цпного пса сдлали,-- отвтилъ Платонъ Пирожковъ, отскакивая въ уголъ.

– - Кто-жъ это тебя на цпь посадилъ?.. Разъ-два, разъ два!..-- настигалъ его Вово и въ углу.-- Всмъ крестьянамъ волю дали, а ты одинъ во всей Россіи крпостнымъ остался! Да ты, братецъ, феноменъ, ты -- анахронизмъ рдкостный!

«Дятелъ» совсмъ оскорбился.